George & Eugene YANUSHEVICH / JANUSZEWICZ / ЯНУШЕВИЧ

Dechirure

2011-12-04T01:34:00.001-08:00

Я даже не помню точно, что всему этому предшествовало. Я не могу вспомнить, что меня побудило уехать в Киев 7 декабря 1961-го года. Основательных причин вроде бы и не было. Как бы то ни было, я попал в категорию подростков, убегавших из дома и оказывавшихся в детприемниках. Мне было 15 лет, я пошел в 9-й класс 477-й школы г.Пушкина.

Вот мое фото того времени:

После восьмилетки это был новый класс, где ученики выглядели уже взрослее, чем в нашей прежней школе. И раньше бабушка с мамой удивлялись, что у меня нет никаких друзей, что я всегда один («всегда идет один, опустив голову»). Ну, а в этом новом 9-м классе я вообще ни с кем не общался. Как теперь сказали бы, «не был интегрирован в сообщество». Неясно только, где был при этом мой друг детства Володя Зарубайло, с которым я все еще, кажется, дружил. Почему-то он не был посвящен в мои планы бегства. Наверное, детство закончилось.

Я не помню, что у меня было в голове, и о чем я думал. Что-то смутное: уехать в какой-то большой красивый город с многоэтажными домами и там жить отдельно и самостоятельно. Всё же эта тема разрабатывалась уже давно, может, за год до этого. Я всё время составлял списки городов и количество жителей в них (мама говорила: «всё списочки составляешь?»).

Пробная поездка состоялась в сентябре того же года. Когда мама уехала в командировку, я съездил междугородным автобусом в Новгород – туда и обратно. В Новгороде лишь дошел до середины моста через Волхов и вернулся назад на автостанцию. Город меня не вдохновил. Но всё-таки это было мое маленькое самостоятельное путешествие.

Потом наступило мрачное время поздней осени. Я прогуливал часто занятия, пропустил какие-то контрольные работы, что ли. В общем, запустил учебу. А после этого было неудобно появиться в классе. Хотя, на самом деле, исправить все задолженности не составило бы особого труда. В самом конце ноября я стал ездить на вокзалы и изучать расписания поездов. Нет, план уезжать куда-то уже имелся. Нужны были только деньги на дорогу. Кое-что было скоплено из того, что выдавалось каждый день на завтраки. Еще – можно было сдать книги в букинистический магазин.

Время приближалось. Надо было уезжать. Надо было продавать книги и покупать билет на поезд. 5-го декабря, вторник, это был День конституции, нерабочий день. Я провел его дома, с мамой, в тишине и спокойствии.

Вот на следующий день я и наметил свой отъезд в Киев. Сложил в чемодан книги, отобранные для продажи, и отправился в букинистический магазин на Литейном пр., 61 (магазин просуществовал до 2005 г.). Оказалось, что на следующий после праздника день он закрыт, не работает. Вернулся домой, расставил книги на полке. Значит, всё переносится на завтра.

Здесь был букинистический магазин, Литейный 61

Вечер, дома с мамой. Она ничего не подозревает. Всё тихо, спокойно, как обычно. Утром 7-го декабря я отправляюсь опять в букинистический магазин, он открыт, есть очередь, стою, жду, потом сдаю книги (паспорт тогда не требовали). Кажется, я выручил 13 рублей. Что-то в этом роде. Теперь появились деньги на дорогу в один конец - «куда-нибудь». Мой выбор пал на Киев. Тут же на Витебском вокзале я купил билет в общий вагон пассажирского поезда Ленинград – Киев, отправлявшийся в 00-40 (т.е. в ночь с 7 на 8-е декабря 1961 г.).

Возвращение в Пушкин – ведь надо собрать вещи, всё необходимое «на первое время жизни». Времени оставалось мало до прихода мамы с работы. Торопился. Взял черный чемодан, сложил туда кое-какую одежду, а также: ноты Бетховена, пластинки – 2-й концерт Сен-Санса для фортепьяно с оркестром, два концерта Шопена и, кажется, 3-й концерт для фортепьяно с оркестром Бетховена. Ноты. Была взята с собой «в дорогу» одна книга: «Ярче тысячи солнц» Роберта Юнга (про создание и испытание атомной бомбы). Мое серое пальто, не зимнее, зимнего не было, демисезонное, с поясом. Что на голове было – не помню. Фуражка?

Вышел из дома. На автобусной остановке на Московском шоссе меня вдруг встречает Таня Зарубайло:

- А ты куда это собрался с чемоданом? – спросила она удивленно.

Не помню, что придумал ответить. Поехал электричкой в Ленинград. Должен был как раз разминуться во встречных электричках с мамой, возвращавшейся с работы. Чемодан отдал в камеру хранения и отправился ходить по городу. Времени до отправления поезда было еще очень много. Почему-то поехал в панорамное кино, пошел туда, смотрел какой-то показательный фильм с эффектами, где люди вскрикивали, когда поезд на большой скорости въезжал в туннель или в крытый железнодорожный мост.

Голода не было. Но купил себе на дорогу половину черного хлеба (его и ел до самого Киева). Возникло опасение, что мама, заметив моё исчезновение (отсутствие чемодана), поедет меня искать. Поэтому решил сидеть вечером в зале ожидания Московского вокзала, а не нашего, Витебского. (Еще лет тридцать этот зал ожидания выглядел так же, как тогда. Те же скамейки. Сейчас уже многое переделали.) Поздно вечером перебрался на Витебский вокзал. Зал ожидания на первом этаже, плохо освещенный, с деревянными диванами МПС. Приближалось время отправления поезда. Пошел на платформу. Общий вагон, последний в составе. Полутемно. Еще колебался: то ли сдать билет, то ли просто не поехать, пусть бы и пропали деньги за билет. Была еще последняя электричка в Пушкин.

Витебский вокзал поздно вечером

И всё же поехал.

Общий вагон

Ёкнуло внутри, когда поезд тронулся. Но не так, чтобы… Темный, плохо освещенный общий вагон. Поехали. Когда проезжали Пушкин, то глянул в сторону нашего дома. В нашей второй комнате горел слабый зеленоватый свет от настольной лампы. Она была оставлена включенной просто так, чтобы что-то светило... Как я узнал потом, мама в ту ночь не стала ночевать дома, уехала к нашим знакомым в Павловск. Там плакала (павловцы рассказывали)... После того как проехали Пушкин и Павловск, за окном нависла сплошная и непроглядная декабрьская тьма. Я забрался на третью полку, чемодан поставил в изголовье («чтоб не украли»), пожевал немного черного хлеба и – заснул. Точно заснул. Потому что потом сразу было утро следующего дня.

Хмурое утро следующего дня. Еще потребовался какой-то момент времени, чтобы осознать ситуацию - что я убежал из дому, что, вот, еду поездом в Киев. Вагон мой был последним в составе, и я выходил в тамбур, стоял там, смотрел на убегающие железнодорожные пути. Унылый пейзаж Псковской области. По кустарникам стелился пар от паровоза. Какая-то старушка попросила меня помочь ей вытащить вещи на станции. Помог. Кажется, кто-то в вагоне всё же спрашивал меня, кто я такой, куда еду, потому что подросток должен был в такое время учиться в школе. Что-то напридумывал в ответ. Весь день в поезде, вечер, еще одна ночь, доедаю свою буханку хлеба и опять сплю на третьей полке. Сплю беспробудно, никакой бессонницы от разных мыслей нет!

* * *

Платформа киевского вокзала

Это было 10-е декабря. Поезд прибывал в Киев около часу дня. Сначала стали мелькать киевские пригороды, потом переехали длинный мост через Днепр. Наконец, киевский вокзал. Я вышел с чемоданом, и пошел себе по платформе в здание вокзала. Никто на меня не обращал никакого внимания – идет себе парень, подросток 15-ти лет… Потолкался в здании вокзала. Надо было как-то освободиться от чемодана, чтобы выйти в город. А денег, кстати, у меня совсем не было! Ноль. Это после того, как в Ленинграде я сходил в панорамный кинотеатр и купил себе буханку хлеба.

Киевский вокзал

Не было даже 10 копеек, чтобы сдать чемодан в камеру хранения. И вот тут я сделал то, что очень противоречило моему характеру: я решил попросить десять копеек у незнакомых людей. И нашлась такая женщина интеллигентного вида, которая подала мне эти деньги, даже извиняясь при этом как бы за меня и за мою неловкость – «ну, да что вы, конечно у меня есть десять копеек, подождите, я вам сейчас найду…»

Улица, ведущая от Киевского вокзала, по которой я отправился пешком в центр города

День был солнечный, сухой, без снега. Вот и Киев. Надо добраться до главной улицы. Но на метро у меня тоже не было денег, пяти копеек. Я пошел в центр города пешком, всё время спрашивая у людей «как пройти к Крещатику». От вокзала вела прямая улица к Киевскому университету (красное здание), потом я свернул направо и, в конце концов, дошел до Оперного Театра. От Театра вниз к Крещатику (я его уже увидел) вела улица, сейчас она носит название Симона Петлюры. Вот эта улица:

И, наконец, я на Крещатике! Народ, толпа. Много троллейбусов. Видимо, потом я прошел через будущую площадь «Майдан».

Киев. Крещатик

Будущий Майдан:

Поднялся на Владимирскую горку. Я там уже был в 1952 году, шестилетним мальчиком, когда мы с бабушкой делали пересадку в Киеве.

Вечером я опять оказался на киевском вокзале. Памятное место. Как я потом прочитал в маминых воспоминаниях, в сентябре 1945 года она сидела в сквере с моим отцом, провожавшим ее в Ленинград. Со мной, еще не появившимся на свет. Мама писала:

«Роковые даты сентября [1945]. Расстались в Киеве с Валентином. Сидели на площади перед вокзалом. Бедные и несчастные, но еще любящие. Светила луна сквозь тучи. Он сказал: «как бы хотел на ней оказаться». Усадил в товарный. Много [людей] из Германии. Бывшие узники, угнанные, демобилизованные. И я уже с Жорочкой».

Забрал свой чемодан из камеры хранения и стал подходить к разным отправляющимся поездам, чтобы меня взяли без билета, просто так – то ли в Житомир, то ли в Свиридовку (через Бахмач). Какая наивность! Мне все отказали, конечно. А может, прицепиться к поезду где-то между вагонами – мелькнула мысль.

И вот тут, уже поздно вечером, я сдался. Я обратился к милиционеру, который отвел меня в вокзальное отделение милиции. Сочинил какую-то легенду, что ехал куда-то «к бабушке», но «потерял деньги». Точно не помню. Помню только, что долго разговаривал с начальником отделения милиции (он говорил по-украински), добрым дядечкой, который записывал все мои данные, оформлял протокол. «Я вірю тому, що ти мені розповідаєш, я бачу, що ти нормальний хлопець, але все одно я повинен перевірити все те, що ти мені тут розповів». И отправил меня в соседнюю полутемную комнату, где предложил поспать на деревянном диване МПС. И я заснул. Потому что потом сразу настало утро следующего дня.

В те времена милиция была гуманной и все люди, встретившиеся мне впоследствии, были, можно сказать, добрыми и порядочными, даже сердечными. И не оттого, что тогда была советская власть. Просто они были еще старого воспитания.

Рано утром появился какой-то мужчина, в возрасте уже, и вместе с милиционером они забрали меня. Тот мужчина оказался бывшим директором киевского детского приемника-распределителя. Вот туда они меня и повезли. Повезли трамваем. Примечательно, что в те времена милиционеры должны были оплачивать проезд в общественном транспорте и не оплачивали только при исполнении прямых обязанностей. В общем, они долго (и громко!) объясняли кондуктору трамвая, кто я такой, кто они и куда они меня везут. Кажется, весь трамвай уже знал обо мне. Тогда вообще была такая провинциальная манера – громко говорить и рассказывать всем посторонним о своих делах. Меня это смущало.

Трамвай долго, больше часа, тащился на другой конец Киева, на Подол. Наконец, приехали, и они меня передали в это учреждение. В учреждении говорили по-украински. Поначалу я не всё понимал, но потом как-то научился. Мой покровитель – бывший директор детприемника – обо всем позаботился. Отношение ко мне было особым. Он распорядился посадить меня в отдельную комнату, где стоял телефон, по которому звонили и к которому надо было вызывать людей, работавших в детприемнике. Так я и делал. Ко мне в «кабинет» заглядывали и другие постояльцы учреждения, что постарше, лет 17-ти. О чем-то мы разговаривали.

Между тем из детприемника уже направили запрос в Ленинград о подтверждении моей личности.

Помню, что были какие-то «воспитательные лекции». Приходил бывший матрос (с наколотыми якорьками на руках) и о чем-то там рассказывал. Ребята тоже чувствовали, что ко мне отношение особое. Однажды один парень меня предупредил: «ты не заходи один (или без меня?) в туалет, а то тут всех новичков пиздят». Вот такое проявление дедовщины, глубинное и инстинктивное.

Спальня, кроватей десять. Перед отбоем шумиха, разговоры и рассказы. Один рассказывал, что убежал из Сталинабада и что теперь этот город переименовали в Душанбе. Другой ему в ответ, что он - из Сталино, который теперь стал Донецком. Тогда эти новые названия звучали странно. Был там и удивлявший всех своим оволосением тела армянин по фамилии Хачатурян, выглядевший уже просто взрослым мужчиной. Ночью в спальне некоторые устраивали такие проделки - ссали в кровать других. Это чтобы не выходить в уборную, заодно сделать гадость и обвинить другого, что тот, мол, обоссался. Меня это, к счастью, не коснулось.

За одной девочкой-подростком приехала мать из украинского села. А ей говорят, что девочка не хочет возвращаться домой, что ей здесь хорошо. «А шо, тут їй добре, хто-небудь схопить за піську, хто-небудь за цицьки».

- І це ти така! Скажи, це правда, що ти така! – негодовала мать.

Немного осталось в моей памяти о том недельном пребывании в киевском детприемнике. Помню только, что думал, что неужели время пронесется, и всё это окажется в прошлом, будет 10, 15, 25 лет назад. Да вот уже и 50.

Между тем моя личность была подтверждена в пушкинском отделении милиции г.Ленинграда.

Меня надо было отправлять домой. Я так и не знаю, каким образом «этапировали» других беглецов. Но у меня был мой благодетель – бывший директор детприемника. Под мою отправку домой в Ленинград он выписал себе командировку в этот город.

Вечером он приехал за мной и отвез меня к себе домой. Был красивый зимний вечер, шел снежок. Дом его был в старом районе Киева, что чуть выше Крещатика. Мы поужинали и отправились на вокзал. «Поедем на метро, хоть тут близко. Чтобы ты посмотрел» - сказал он.

Итак, мы сели в купейный вагон поезда Киев – Ленинград. Естественно, бывший директор сразу же всё рассказал обо мне двум другим пассажирам, ехавшим в купе. Ну, да ладно. Меня интересовало (вот детство еще играло!), будет ли он мне разрешать выходить на станциях. Никаких возражений с его стороны не было. Помню, как прогуливался по заснеженной платформе в Могилеве, цеплялся за багажные тележки и так скользил по снегу. Но главное было впереди – встреча на следующий день с мамой.

Поезд подошел к Витебскому вокзалу Ленинграда. Перед окном появилась мама. Видимо, все уже заранее условились ни о чем меня не спрашивать и ничем «не травмировать». Так оно и произошло. Встретились, как будто я просто куда-то уезжал ненадолго. Правда, вместе с киевским директором мы проследовали в отделение милиции на Витебском вокзале. Меня туда даже не попросили войти, я остался ждать в Световом зале. Мама зашла с ним, и там они оформили «акт прибытия».

А в понедельник я пошел в школу. Как-то трудно было войти в класс, но я преодолел смущение. Никаких вопросов не было ни от кого. Но, конечно, в школе знали про мою историю.

Я с мамой в январе 1962 г., спустя месяц:

***

Уже в ноябре 1995 года, когда моего школьного товарища Юру Хохоева мы везли в машине на кардиологическое обследование - и это было за месяц до его смерти, он ни с того ни с сего вдруг вспомнил и заговорил о том: «А Янушевич когда-то в Киев убежал. Меня тогда вызывали в милицию, чтобы я рассказал что-то. А я ничего не знал. Откуда я мог знать, зачем он туда убежал».

Несколько лет после этого мама вспоминала день 7-го декабря. Говорила: «ах, да, сегодня же такой день…». Потом забыла. Уже недавно, прочитав ее воспоминания, я понял, что впоследствии она действительно забыла о «моем Киеве». И мне стало легко. Потому что единственное, о чем я переживал, это о том, что у нее могла остаться обида, горечь. К счастью, нет. А со мной – всё в порядке.

В этом году я побывал в Киеве. Вокзал сильно перестроен, но огромный центральный зал всё такой же. То, что перед вокзалом, неузнаваемо, т.к. перестроено, застроено. Крещатик весь какой-то не такой, каким я его помнил, потому что добавилось много рекламы, новых вывесок. Только улица, ведущая вниз от Театра к Крещатику (ул. Симона Петлюры), мне хорошо врезалась в память, и я четко помню, как по ней шагал... Поднялся на Владимирскую горку. Там вроде бы ничто не должно измениться, но мне она показалась тоже неузнаваемой.

Октябрь 2011. Большой зал киевского вокзала

У вокзала. Вдали станция метро "Вокзальна". Там почти всё так же, как было.

Вид на Днепр с Владимирской горки:

Я на "Майдане"

Вокзальное отделение милиции теперь в другом месте. Я туда зашел. Спросил, где находится киевский детприемник на Подоле. Милиционеры, весьма любезные, долго куда-то названивали и потом сказали, что это не совсем на Подоле, а на какой-то улице, название которой мне было незнакомым. Я засомневался в том, что это тот же самый детприемник и решил туда не ехать.

Что еще? Мой черный чемодан валялся дома еще лет двадцать пять. Ноты были потом кому-то отданы. А пластинки Бетховена, Шопена и Сен-Санса, съездившие со мной в Киев, выкинули только в этом году из-за невозможности дальнейшего хранения.

Сен-Санс, 2-й концерт для фортепьяно с оркестром.

Георгий Янушевич

Прописка в СССР

2011-11-12T02:48:00.000-08:00

Давно это было, во времена Советского Союза. Его государственное устройство предполагало разнообразные методы контроля за действиями граждан и управления их жизнью. Среди этих методов институт прописки был одним из основных. Каждый житель страны должен был иметь штамп в паспорте, указывающий его место проживания - улица, дом, квартира. Казалось бы, ну чего особенного? Честному человеку незачем скрывать свой домашний адрес, правда ведь? Однако загвоздка состояла в том, что выбирать место жительства в этом «царстве свободы» граждане не могли. Нельзя было приехать в город по своему выбору, найти себе жилье и получить этот самый штамп в паспорт. Советская власть не могла допустить, чтобы ее винтики и гайки самостоятельно решали, где им жить. Такое своеволие создало бы слишком много трудностей для органов контроля. А если принять во внимание тот факт, что проблемы продовольствия и товаров народного потребления оставались проблемами на всей территории страны во все годы ее существования, регулирование миграции населения было попросту необходимо, иначе все ринулись бы в Москву, которая была сносно обеспечена по сравнению с остальной страной, даже по сравнению с северной столицей - Ленинградом. Поэтому для того, чтобы переехать из одного города в другой, нужно было в первую очередь получить на это разрешение властей.

Я родился в городе Пушкине, бывшем Царском Селе, расположенном километрах в 25 от Ленинграда. Мне было шесть лет, когда мама увезла меня в Кишинев, куда ее пригласили на работу в Ботанический сад. Отучившись там в школе, я вернулся в Ленинград восемнадцатилетним: я поступил на театроведческий факультет Театрального института, что на Моховой. Иногородних студентов прописывали в общежитии, и мой официальный адрес в те годы был в студенческом городке на Измайловском проспекте.

Мои первые самостоятельные проблемы - и решения, - связанные с пропиской, начались сразу же после окончания института. С работой я как раз устроился без труда. Я совсем не хотел уезжать из Ленинграда, чтобы работать завлитом какого-нибудь заштатного театра. Поэтому я устроил себе через близких родственников приглашение на работу в Библиотеку Академии Наук, БАН. Администрация моего института не очень интересовалась тем, что будет делать дипломированный театровед в научной библиотеке; наоборот, они были рады сбыть меня с рук, потому что театроведческих должностей и в провинции-то было раз-два и обчелся.

Ленинград. "Большой Дом" (КГБ)

Однако получить приглашение на работу - это только полдела. Теперь надо было прописаться. Пушкин, как я уже говорил, считался частью Ленинграда, и прописаться там было немыслимо. Моя тетя Рита, впрочем, попыталась. Мы поехали в паспортный отдел на Литейный 4, в так называемый Большой дом, самое зловещее здание Ленинграда, потому что там находилась штаб-квартира городского и областного КГБ. Там же находилось и Управление внутренних дел, ведавшее прописками. Я перешагнул порог этого здания впервые. Интерьеры и атмосфера внутри были воистину кафкианскими. Мы вошли в огромный, как на вокзале, вестибюль, в котором поражали своим видом гигантские тяжелые двери: казалось, простому смертному открыть их было не под силу. Придавленные этим величием, притихшие люди сидели на стульях у стенки в ожидании своей очереди, а если переговаривались, то шепотом. Если воссоздать образ этого помещения в кино, он может показаться сюрреалистическим преувеличением. Однако было именно так. Эта обстановка, казалось, говорила: оставь надежду на пороге всяк, сюда входящий. А дальше - как повезет.

Нам не повезло. Моя тетя зашла за дверь одна, без меня. Она вышла оттуда через какое-то время с опущенным лицом. Конечно же, отказали. Я же не в метростроевцы шел. А кому нужен в Ленинграде лишний библиотекарь? То, что я родился в Ленинграде, не имело никакого значения. "Мой адрес - не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз!" - так, кажется, пелось в известной песне…

Оставалась Ленинградская область, поскольку областная прописка давала право работать в Ленинграде. Но как это сделать? У кого прописаться? У меня не было знакомых в области. Тут на помощь пришли старые друзья нашей семьи, Вера Алексеевна и Александра Васильевна, знавшие меня с младенчества. Они жили в городе Павловске, что рядом с Пушкиным, и оттого звались у нас "павловцами". Одним осенним днем Вера Алексеевна повезла меня в поселок Кобралово, что в 40 км от Ленинграда по той же железной дороге. Расстояние от метрополии совсем небольшое, но разницу я почувствовал сразу: я не видел очередей за хлебом с хрущевских времен, а тут заметил небольшую толпу у продуктового магазина. Люди ждали подвоза.

Ж/д платформа Кобралово

В этом поселке Вера Алексеевна отвела меня к своей знакомой, Марфе Александровне, которая и согласилась прописать меня в своей избе. Как я узнал позже, добрая Марфа Александровна во время войны была с партизанским отрядом и чуть не погибла: ее живой закапывали в землю. За подвиги и муки благодарное отечество наградило ее запретом на проживание в Ленинграде, потому что какое-то время Марфа находилась на оккупированной территории. Как будто она там оказалась по своей воле! Теперь Марфа жила в своем кобраловском домике с мужем-инвалидом войны. Детей либо не было, либо они разъехались, этого я не помню.

После нашего первого знакомства я снова приехал в Кобралово через несколько дней, и мы вместе отправились в соседний поселок Сусанино, где находился сельсовет, ведавший делами нескольких поселков в районе. Марфу Александровну в правлении все знали. Помню, она порассуждала с паспортным чиновником о том, что молодежь надо поддерживать, чтобы она не сбилась с пути. В общем, процедура прошла гладко, и я получил заветный штамп в паспорт: прописку на год. Благодаря этому штампу поздней осенью 1972-го года я начал работать в БАНе.

(Уже много времени спустя, после того, как мои "прописочные отношения" с Марфой завершились, я узнал от павловцев о том, какой страшный конец был ей уготован судьбой. Ее муж к тому времени уже умер. Марфа вываривали белье в щелочи на свой домашней плите и каким-то образом опрокинула этот огромный чан. Прямо на себя.)

В ведении БАНа находилось несколько других библиотек. Поначалу я расставлял книги на полках библиотеки Института Высокомолекулярных соединений, потом меня перевели в Институт этнографии. А в начале лета 1973-го года я бросил БАН и ушел работать переводчиком в Научно-исследовательский и проектно-технологический институт механизации и электрификации сельского хозяйства Северо-Запада, сокращенно НИПТИМЭСХ. В стране было полно учреждений с подобными малопонятными и труднопроизносимыми названиями-сокращениями. Переводить, хоть и про сельское хозяйство, мне было все же интереснее, чем регистрировать новые поступления в библиотеки. По крайней мере, я улучшал свои языковые познания. Кроме того, что не менее важно, НИПТИМЭСХ располагался в Пушкине, буквально в 10 минутах ходьбы от дома, в котором я родился и в то время снова жил, очевидно, незаконно с точки зрения властей.

Я проработал в отделе информации института, переводя статьи про всякие чудеса зарубежной сельхозтехники (умудрялся переводить с английского, французского и даже польского) до конца осени 1973-го года, когда закончилась моя временная прописка. Наша начальница, недалекая женщина, не пользовавшаяся никаким авторитетом у начальства, биться за меня не стала, даже не попыталась мне хоть как-то помочь. Тогда я попробовал действовать самостоятельно и записался на прием в Большой дом, в тот же кабинет за монументальными дверьми, куда годом раньше безуспешно обращалась моя тетя. Увы, я вышел из него с тем же нулевым результатом. Паспортный чиновник отказался продлить мою областную временную. При этом он сделал вид, будто он вообще тут не при чем, просто областная прописка не в его компетенции. "Поезжайте в Гатчину (Кобралово относилось к Гатчинскому району), пусть они там сами решат". Какое характерное советское иезуитство! Когда через несколько дней я приехал в Гатчину, хозяин тамошнего паспортного стола, типичный отставник из политруков, страшно разорался на меня. "Да как ты посмел! (на ты, естественно) Мой начальник тебе отказал, а ты имеешь наглость после этого морочить мне голову!" То, что у меня в то время была работа, для него не имело никакого значения.

Обалдевший от этого крика, я молча ретировался. Да и что я мог возразить? Какие были у меня права?

Последним вариантом был бы фиктивный брак, потому что по закону мужа обязаны прописывать к жене, какая бы жилплощадь у нее ни была, пусть и совсем крохотная. Но реальных кандидаток вот так вдруг, за короткий срок, было не найти. Одна хотела денег за эту услугу, и денег немалых, а их у меня, понятно, не было. Другая готова была сделать это для меня из дружеских отношений, да сама жила с родителями, которые, естественно, воспротивились бы. Жить же без прописки длительное время было опасно. Нарушение паспортного режима каралось по закону.

В общем, помыкавшись и ничего не добившись, я уехал в единственный город, где меня обязаны были прописать - в Кишинев, к маме. Там я получил штамп в паспорт без проблем и поступил на работу в мамин же Ботанический сад. Простым рабочим. Моими инструментами были лопата, топор, да пила, а заданием - приводить в порядок запущенные участки сада: расчищать заросли, корчевать деревья. Параллельно я пытался найти занятия поближе к моей специальности. Я завел знакомства в кишиневских театральных кругах, написал несколько рецензий. Почти каждый вечер после работы встречал мою любимую подругу Лору, с которой мы шли гулять на Комсомольское озеро. Лора была тогда и до сих пор остается ключевой фигурой в моей жизни.

Но не буду отвлекаться. Пока я корчевал деревья в Кишиневе, в отделе информации НИПТИМЭСХа сменился начальник. Глупенькая тетка ушла - то ли сама, то ли ее ушли, - и на ее место пришел Генрих Агапов. Об этом меня известила письмом одна из сотрудниц отдела. Я предполагаю, что она и другие отдельские дамы (а у меня со всеми были хорошие отношения) наговорили Агапову про мои филологические способности каких-то небылиц и убедили его, что лучшего переводчика отделу не найти.

Генрих Валентинович Агапов

Так совпало, что как раз в это время я был в Ленинграде в отпуске и смог встретиться с Агаповым. Это был деловой, энергичный мужик, к тому же занимавший какой-то пост в институтской партийной иерархии. Он с энтузиазмом взялся за организацию работы отдела, и неудивительно, что ему захотелось заполучить переводчика сразу с трех языков. Как и многие советские люди "из простых", он благоговел перед теми, кто понимал иноземные наречия. Поскольку институт охватывал своими заботами сельское хозяйство всей области, Агапову не составило труда устроить мне прописку на год у той же Марфы Александровны. Так что осенью 1974-го года я снова вернулся в Пушкин.

Но и эта прописка была только временная. Уж не знаю, в силу каких постановлений и правил, но поселковое начальство не имело права продлевать ее без разрешения свыше. Я же легкомысленно не предпринимал никаких усилий для того, чтобы сделать временную постоянной. В результате в начале декабря 1974-го года мне пришлось снова отправиться в Большой дом на Литейном.

Опять тот же подавляющий нечеловеческими размерами зал ожидания, те же гигантские двери. (Вот так и не помню, сами граждане должны были их открывать или это было обязанностью охраны. Ну хорошо, я - молодой, справился бы с дверьми. А какая-нибудь старушка-пенсионерка? Увы, не помню. В то же время трудно себе представить, чтобы для простых советских граждан двери распахивались бы невидимыми служителями, как для президента во время кремлевских церемоний.)

Как бы то ни было, дождавшись своей очереди, я вошел в кабинет и увидел, что за начальственным столом сидела женщина. Какой-то внутренний голос шепнул мне, что сейчас мне повезет. Передо мной сидела вроде бы обычная милиционерша в форме, но в ее лице не было злобности, не было того сочетания ненависти и презрения к просителям, столь характерного для советских чиновников. Просмотрев мои бумажки и выслушав робкий шелест моей просьбы продлить мне прописку в поселке Кобралово, она неожиданно спросила: "Ну, вот я вам сейчас, допустим, продлю. А что будет через год? Ведь мы не можем вам продлевать до бесконечности." Ошарашенный и одновременно воодушевленный тем, что мне не отказали с размаху и что милицейша вообще вступает со мной в дискуссию, я выпалил: "На следующий год я женюсь!" Странно, но этот ответ чиновницу удовлетворил. Она даже не спросила, есть ли у меня невеста (конечно, не было и в помине!). Повертев еще мои бумажки, она поставила на прошении резолюцию "разрешить".

Сказать, что я вышел из кабинета окрыленным, что я был на седьмом небе от счастья - мало. Я готов был бить земные поклоны и целовать милицейше руки. В тот момент эта церберша была для меня воплощением гуманности и принципа "человек - человеку друг, товарищ и брат" из морального кодекса строителя коммунизма. Меня переполняло чувство благодарности к ней, да что там к ней одной - к советской власти, разрешившей мне продолжать работать в городе, в котором я родился, и проживать в поселке в 40 км от него. А если подумать - чем отличался я, сегодняшний, от того меня, которому отказали в такой же просьбе год назад? Место работы то же самое, адрес прописки тот же. Вполне возможно, что год назад сидевший в этом же кабинете садист поругался с женой или любовницей и вообще всем отказывал в тот день, срывая злобу таким образом. А моей замечательной милицейше, доброй фее, я попался под руку, когда у нее было хорошее настроение или ей просто надоело всем отказывать, и она решила разбавить вереницу своих "нет" хоть одним "да".

Выйдя из Большого дома, я тут же кинулся всем звонить, чтобы поделиться своей удачей. Эта эйфория, признательность советскому государству живы в моей эмоциональной памяти до сих пор, 35 лет спустя. Сходное состояние описано у Достоевского в "Бедных людях", в той главке, где у героя вдруг оторвалась пуговка от платья прямо перед лицом высокого начальства. Бедный человек ожидал, что его немедленно прогонят со службы, а его пожалели, да еще дали денег на новое платье. И он не мог нарадоваться и нахвалиться на доброго начальника. Вот так и в моем случае. Всегда ожидаешь худшего, внутренне готовишься к отказу. И если вдруг фортуна в образе какой-нибудь милицейской чиновницы тебе улыбнется, твое счастье не поддается описанию.

Понятно, что дожидаться конца этого прописочного года было нельзя. Чудеса случаются только раз! Поэтому я объявил всем знакомым, что срочно ищу жену.

Киностудия "Ленфильм"

В те годы я тесно общался с ленфильмовской богемой, состоявшей из небольшой разномастной группой друзей-товарищей - гримерами, костюмерами, звукотехниками обоего пола. Мы довольно часто собирались в кабинете парткома (!) студии, где устраивались грандиозные попойки, сопровождавшиеся задушевными разговорами и выяснением отношений, что было обычным времяпрепровождением трудящихся масс всех уровней в те времена. Сколько дешевого портвейна вперемешку с водкой было выпито под портретами основоположников компартии! Сколько душ вывернуто наизнанку ко взаимному удовольствию и выворачиваемых и выворачивающих! Звездой и заводилой компании был гример Вадик Халаимов. Как гример, он достиг вершин профессии: ему поручили гримировать Кирилла Лаврова, игравшего Ленина в фильме "Доверие". Гримировать актера под пролетарского вождя считалось высшим признанием, знаком качества для любого гримера, так же как и для актера - исполнять эту роль. Кроме того, Вадик вообще был очень одаренным человеком с острым умом и богатой фантазией. Жаль, что пил много.

Короче, этот самый Вадик и нашел мне жену. Ее звали Марина, она была по образованию модельер, закончила промышленное художественное училище имени Мухиной, или просто Муху. Марина дружила с одной из студийных гримерш, от которой Вадик и узнал о ее существовании. Марине срочно нужен был муж, работающий в Ленинграде, потому что после училища ее направляли по распределению куда-то очень далеко, чуть ли не в Казахстан. Замужние же выпускницы могли отвертеться от распределения, поскольку разбивать семью было нельзя. Кроме того, замужество было выгодно Марине и еще с одной стороны. Она с матерью занимали две крохотные раздельные комнаты-шкафчика в большой коммунальной квартире в центре Ленинграда, на улице Садовой. Прописав у себя лишнего человека, они с матерью получали возможность встать в городскую очередь на новую квартиру. Ну а мне, понятно, женитьба давала постоянную прописку в Ленинграде. Это был действительно идеальный вариант для меня, потому что в любом другом мне пришлось бы платить за фиктивный брак огромные деньги.

В ленинградском ЗАГСе очередь брачующихся была на несколько месяцев вперед, поэтому мы решили совершить сей обряд в моей области. Я съездил в Сусанинский сельсовет и договорился о том, что мы приедем на церемонию через неделю или две, уже не помню точно. Собственно, никакой церемонии и не было. Хоть я и постарался надеть пиджак и галстук, вид у нас был совсем обыденный. Мы даже не позаботились о кольцах. Секретарша сельсовета сразу сказала "никаких речей я вам толкать не буду", поздравила нас с законным браком, мы расписались, где положено, и наши паспорта отметили соответствующими штампами.

А уже вслед за этим штампом я получил и заветную отметку о постоянной прописке в Ленинграде, с которой и закончились мои мытарства. Естественно, мне пришлось объявить о своей женитьбе на работе. Я обязан был поставить отдел кадров в известность об изменении своего социального статуса. Поначалу дамы в отделе информации приняли всё за чистую монету, были заинтригованы. Отдел скинулся и подарил мне часы, которые начальник мне торжественно вручил на очередном собрании. Мне было ужасно стыдно, но не признаваться же!

Помню, в первые недели симпатизировавшая мне машинистка. пышнотелая Зоя Семеновна, все пыталась выведать у меня, "оправдались ли мои ожидания". Я краснел и лепетал что-то невнятное. Со временем же, поскольку я не приносил рассказов о своей семейной жизни - а именно обсуждению семейных проблем отдел информации и посвящал бОльшую часть рабочего времени - дамы как-то потеряли интерес и перестали донимать меня расспросами. Наверняка смекнули, что к чему, особенно после того, как я столкнулся с одной из них в автобусе по дороге на работу в рассветный час совсем не в той части города, из которой я должен был бы ехать.

Через несколько лет мы с Мариной тихо и мирно развелись. В 1982-ом году я женился на англичанке, а еще через год получил приглашение от нее и, вскоре, разрешение на выезд на ПМЖ в Англию. Мне надо было выписаться от Марины. Будучи разведенным, я все равно теоретически проживал в ее квартире. Интересно, как это представляли себе паспортные начальники? Я должен был жить в одном шкафчике с нею? Или с ее матерью? Марина уже стояла в очереди на квартиру и сильно волновалась - ведь с потерей одного жильца ее могли выкинуть из очереди. Но к тому времени она уже родила ребенка - кажется, по любви - и этот ребенок, надо понимать, заменил меня в расчете квадратных метров на душу. Ее оставили в очереди, и я надеюсь, что они с матерью, в конце концов, получили приличное жилье где-то на выселках, как они ожидали, на Черной Речке или в Озерках.

Евгений Янушевич

Уклонение от призыва

2009-10-02T08:21:00.000-07:00

Мои проблемы с армией, вернее, с военкоматами начались после окончания школы. Сразу скажу, что военкоматы так и остались самой близкой точкой моего соприкосновения с армией. В шестнадцать лет меня поставили на воинский учет и выдали призывное свидетельство, такую маленькую книжечку, без которой отныне мне было не выписаться и не прописаться. Чтобы получить прописку на новом месте, нужно было сначала встать на воинский учет в местном военкомате, а чтобы выписаться, надо было сняться с воинского учета. Это был еще один крючок советского крепостного строя.

Женя в 1966 г.

В первое лето после школы в 1966 году я не поступил в Ленинградский университет, который в те годы давал отсрочку от службы, и осенью вернулся в Кишинев, к маме, которая заведовала отделом культурной флоры в Ботаническом саду. В Ботсад пошел работать и я. Ничего "по блату" в моем трудоустройстве не было: меня взяли чернорабочим в отдел дендрария. Вместе с другими рабочими я сажал и пересаживал деревья и кусты. Мне нравилось работать на природе, такая деятельность была для меня куда предпочтительнее какого-нибудь вонючего и скрежещущего слесарного цеха. В весенний призыв - а их было два в год, весенний и осенний, - я получил повестку в военкомат: меня забирали в армию. Дело дошло до медкомиссии, что было уже серьезно.

В моей жизни было несколько военкоматских медкомиссий, и в памяти все они слились в одну. Врачи на этих медкомиссиях были очень агрессивные и злобные. Они отмахивались от любых жалоб на здоровье и видели во всех призывниках симулянтов. Впрочем, наверняка это имело под собой основания: мало кто из городских ребят хотел идти в армию. Но из-за этой предубежденности врачей страдали и те, у кого действительно были проблемы со здоровьем.

Мама разволновалась. Не то, чтобы она была совсем против службы в армии - в ту эпоху армия не имела той дурной славы, которую получила потом, после афганской и чеченской войн и из-за дедовщины. Но мама хотела, чтобы я еще раз попробовал поступить в ВУЗ следующим летом, а там уж как получится. Через какого-то своего сотрудника она вышла на человека, бывшего военнослужащего, уже немолодого, который имел связи в военкомате. Благодаря его посредничеству, мое дело отложили, а летом я поступил на театроведческий факультет Института театра, музыки и кинематографии в Ленинграде.

Более серьезный оборот армейская угроза приняла после института. Тут я могу даже опираться на даты, потому что мой двоюродный брат Георгий уже долгие годы вел дневник на им самом придуманном языке. Вот какие таланты может раскрыть и развить желание сохранить свои тайны в тайне! Я тоже вел дневники все эти годы, но придумать свой язык мне способностей не хватило. Поэтому, когда КГБ защелкал зубами, казалось, уже совсем близко, я свои дневники сжег: в них называлось слишком много имен. (Не могу объяснить сейчас, почему я просто не спрятал их хорошенько. Мог бы надежно упаковать и зарыть в землю, в конце концов.) Узнав от меня про язык, изобретенный Георгием, известный в Ленинграде филолог и переводчик Гена Шмаков сказал мне с недоверием, что этого не может быть, потому что свой язык может придумать только гений. Очевидно, Георгий не выглядел так, как в представлении Шмакова должна выглядеть гениальная личность. Но факт остается фактом - есть дневники, которые никто не может прочитать, кроме их автора.

Женя, 1972 г.

Итак, вернусь к армии. Факультет рекомендовал меня в аспирантуру, но меня в нее не приняли (отдельная история). Запись в дневнике Георгия за 2-е октября 1972-го года: "У Жени неудача с экзаменом в аспирантуру. Теперь будет угроза армии". На сей раз призыв был осенним. Что было делать? Я пытался искать каких-то знакомых, которые могли бы помочь, но в Ленинграде найти подходы к военкомату гораздо труднее, чем в Кишиневе - город больше, военкоматов больше. Смешно вспомнить, как я пробовал симулировать язву желудка. У Георгия она была на самом деле, он хорошо знал симптомы, и я пошел в поликлинику с жалобами на боли в той стороне живота, где им полагается быть при язве. Выслушав меня, врачиха закудахтала, направила на анализы, где я пил капустный отвар и глотал кишку. Я даже побывал на рентгене желудка. Ушлый рентгенолог, посмотрев на меня, спросил прямо, не призываюсь ли я. Видно, таких мнимых больных призывного возраста он повидал уже немало, но обязан был выполнить положенную процедуру. Естественно, анализы ничего не обнаружили. Еще помню, что мы с Георгием даже поговаривали о том, чтобы мне заболеть воспалением легких, для чего мне предполагалось прыгнуть в уже совсем холодный Колонистский пруд в Пушкине. На это я все же не решился. Очевидно, такое испытание было пострашнее армейской службы.

Медкомиссия в военкомате
Военкомат направил меня на медкомиссию, которую я прошел 4 ноября, где меня, естественно, признали годным и назначили предварительные сборы, т.е. это был последний этап перед собственно отправкой в армию. Поскольку тут вторглись ноябрьские праздники, я съездил на несколько дней в Москву попрощаться с друзьями. Я убедил себя, что раз уж это неизбежно, то нужно извлечь из этого поворота судьбы максимум пользы. Почему-то мне запомнилось, как я рассуждал с Сашей Сумеркиным о том, каким ошеломительным жизненным опытом станет для меня армейская служба.

Я вернулся из Москвы 9 ноября. Жора меня обкорнал в домашних условиях - я тогда носил длинные волосы по моде, чего не терпят все военкоматы мира, - и рано утром 10 ноября я явился на сборы в какой-то ленинградский военкомат. Кроме меня там было немного ребят. Когда очередь дошла до меня, случилось чудо. Военрук долго искал мои призывные бумаги, не нашел - и отправил меня домой до весны! При этом еще умудрился меня же и отругать, представив дела так, будто это я виноват в том, что моя папка потерялась.

Собственно, в вышеописанном случае я и не уклонялся, мне просто повезло. Настоящее уклонение с моим активным участием началось на следующий, 1973-ий год.

Женя около бывшего гатчинского военкомата на ул.Киргетова. 4 июня 2008

Моя прописка в Ленинграде закончилась вместе с институтской учебой. Прописаться в Ленинграде было немыслимо, и тот факт, что я родился в Царском Селе, для властей не имел никакого значения. Поскольку уезжать из Ленинграда мне очень не хотелось, я искал возможности прописаться хотя бы в области, потому что областная прописка давала право работать в столице. В конце концов знакомая наших близких друзей-
ж/д станция Кобралово.
"павловцев", Марфа Александровна, сумела прописать меня в своем доме в поселке Кобралово Гатчинского района, километрах в шестидесяти от Ленинграда. Соответственно, мой райвоенкомат оказался в Гатчине, где я и встал на учет. Вскоре после этого я устроился на работу переводчиком в Институт механизации и электрификации сельского хозяйства Северо-Запада, или НИПТИМЭСХ. Георгий делал для них халтуры и узнал, что им требуется постоянный переводчик. Институт взял меня летом 1973-го года.

Не помню, как мне удалось проскочить весенний призыв того года. Но осеннего я уже дожидаться не стал. Сейчас мне трудно восстановить по памяти всю последовательность событий, совпадений и простого везенья. Но сюжет таков. Еще по институту я знал Лену Маркову, которая тоже училась на театроведческом, курсом старше. Она занималась пантомимой, причем не только теоретически, но и практически, во всяком случае, имела опыт выступлений на сцене. Мои сокурсницы отмечали ее осанку: она поразительно прямо держала спину, когда присаживалась покурить у батареи в институтском коридоре.

Я иногда бывал у нее в гостях, хотя не могу сказать, что мы были друзьями, тем более близкими. В один из таких визитов я поведал ей и ее мужу Леше о своей надвигающейся армии. Недолго думая, Леша взял телефон и позвонил своему знакомому, который работал в психоневрологическом институте им. Бехтерева, в девятом отделении - клиника неврозов и психотерапии. И этот знакомый согласился меня устроить на отделение. Не помню точно его имени - а казалось бы, должен был бы запомнить навеки! - кажется, Мурзенко, и так я и буду его называть. Конечно, это сватовство не произошло немедленно по телефону. Мы встречались с Мурзенко лично, по крайней мере, один раз. От Лены же я узнал, что у начальницы девятого отделения сына так измордовали в армии, что она поклялась спасать от службы всех, кого сможет. В советские годы о дедовщине ведь никто и заикнуться не смел, и ее тогдашние масштабы нам были совершенно неизвестны. Впрочем, любая негативная статистика была гостайной. Косить же под психа был довольно популярный способ уклонения от призыва, как мне помнится по разговорам вокруг. Многим ли он удавался - вопрос.

То, что Мурзенко согласился мне помочь, было замечательно, но его доброй воли было недостаточно. Чтобы попасть на это отделение, нельзя было просто постучать в дверь и войти с улицы. Туда нужно было получить направление из нижестоящих инстанций, и тут никто не мог ничего сделать, кроме меня самого. Требовалось пройти все предварительные ступени, начиная с самого низа.

У нас был знакомый, Эдгар, который работал врачом на "скорой помощи". Он, можно сказать, и запустил процесс. По дневнику Жоры, это было 5 апреля 1973-го года. Эдгар пригласил меня к себе в гости и там подробно проинструктировал о том, что нужно делать и как себя вести. Главное же - он дал мне справку о том, что со мной якобы случился некий припадок на улице, и он оказывал мне первую помощь. Сейчас мне кажется, что он сильно рисковал, Мы не были очень близкими друзьями, ради которых можно было подвергать себя опасности. Может быть, он пошел на это потому, что уже собирался в Израиль, куда и улетел через несколько месяцев, и ему было все равно?

Еще помнится, что при том диагнозе, который мне придумал Эдгар, у меня должно было быть скачущее давление. Какой-то молодой врач в институте, где работал Георгий, показал мне упражнение для ног, чтобы развить мышцы икр и таким образом, напрягая и расслабляя их в нужный момент, повышать и понижать давление. Этот врач сказал мне, что его знакомый таким образом просимулировал гипертонический криз.

Теперь надо было начинать с самой первой инстанции, то есть со своего районного терапевта. Поскольку я был прописан в Гатчинском районе, то и врач мой был там. Добираться до Гатчины было сложно, двумя автобусами, дорога в один конец занимала два часа. А на прием нужно было приезжать очень рано, иначе не попадешь. Но чего не сделаешь, когда клюнул жареный петух! Вставал на рассвете и ехал. Врач показался мне старым, прокуренным и не очень медицински образованным. Совсем не похож на врача, одним словом, но это было мне как раз на руку. Я показал ему справку от Эдгара, он померил мне давление два раза, и подсказанным мне способом я умудрился вызвать в нем резкие перемены, что врач отметил: "Давление скачет!" Уж не помню, что он мне прописал и посоветовал, но, по подсказке Эдгара, через пару недель я явился к нему снова и рассказал, будто такой же приступ случился со мной дома. "Мне страшно, я не хочу жить," - прошелестел я, как мне было велено, при этом сгорая от стыда. Угроза самоубийства подействовала безотказно, врач явно испугался - ответственности, что ли? - и выдал мне направление в ленинградский неврологический диспансер, что мне и требовалось по сценарию.

В диспансере врач-женщина была квалификацией получше. Мы побеседовали о моих нервах. Помню ее слова о том, что дальние смеси, как у меня - отец армянин и мать украинка - дают потомство со сложной и уязвимой нервной организацией. Она и выдала мне желанное направление в Бехтеревку.

Эти походы по врачам заняли довольно много времени, потому что Бехтеревка приняла меня на отделение 11-го сентября. Перед тем, как запустить меня в палату, мне было велено помыться в их душе, очевидно, для дезинфекции, хотя душевая комната мне запомнилась довольно грязной.

Отделение невротиков было на втором этаже. Длинный коридор с комнатами по одну сторону. Мужские палаты были справа, женские слева, но никакой разделительной преграды между ними не было, общение было свободное. В моей палате было шесть человек, включая меня, и я думаю, что по столько же было и в других. Пациентов было немного, мне кажется, что всего на отделении держали одновременно человек тридцать.

НИИ неврологии им. Бехтерева.
Обитатели палаты были из самых разных слоев. Был тут пожилой работяга, который получил свой нервный срыв, как я позже понял, из-за квартирного вопроса: несколько поколений его семьи вынуждены были ютиться в одной комнате, да еще и в коммуналке. Самым верным лечением было бы дать ему приличное жилье, но на квартирный вопрос компетенция врачей не распространялась, и поэтому его кололи витаминами и делали какие-то еще оздоровительные процедуры. Другой был писатель-искусствовед, чью хорошо изданную книгу о художнике Серове я видел в магазинах. Это был страшно тощий еврейский человек с вытаращенными скорбными глазами, жутко неопрятный. Он страшно чавкал, когда ел из каких-то баночек, а по ночам с остервенением занимался онанизмом. Еще помню вполне здорового вида краснощекого парня с диссидентским уклоном. Он всем рассказывал, как хорошо в Америке, где каждый третий - миллионер. В общем, набор получился совершенно демократический. В соседней комнате был даже студент из Эфиопии, который брал у меня читать английское издание Эриха Фромма "Бегство от свободы". Что привело его на отделение, я не знаю. Вообще-то я не особенно расспрашивал своих сопалатников об их проблемах. Ведь тогда надо было бы и свои раскрыть. Я же был очень плохой врун, а правду, естественно, открыть не мог.

Вообще я пришел к выводу, что пациенты не представляли собой каких-то особо тяжелых казусов. По ним нельзя было сказать, что они нездоровы. Все, и мужчины и женщины, были обычными советскими людьми, несколько подуставшими от жизни. Вспоминая о больнице теперь, я думаю, что большинство населения страны можно было поместить на такое лечение, у всякого нашелся бы повод. Почему выбрали именно этих, а не других, можно только гадать. Кому-то повезло, кто-то по блату, как я. Я знаю, что мой институтский сокурсник со связями в Бехтеревке несколько раз ложился на это отделение поправить здоровье после чрезмерных похождений и возлияний.

Лечение состояло в витаминных уколах и в неких психоаналитических сеансах, на которые нас собирали довольно большими группами из мужчин и женщин. Там мы то слушали музыку, а потом высказывали, какие образы она нам навевает, то разыгрывали сценки, а потом обсуждали, кто как себя вел и насколько правдоподобно получилось. В самом начале же моего пребывания, меня обследовали по всякому, выясняли мое общее физическое здоровье.

Потом мне сделали еще одно обследование. Меня привели в лабораторию, поместили на больничное ложе, облепили голову какими-то проводами-датчиками, и врач начал медленно и отчетливо произносить разные слова, очевидно, проверяя, как я на них реагирую. Вдруг я услышал "Аспирантура!" и тут же сообразил, что будут разыгрывать эту карту: у меня нервное расстройство на почве неудачного поступления. Уж не знаю, что показали датчики, но аспирантура вовсе не была предметом моих переживаний, и как мне казалось, мое сердце не ёкнуло.

Через какое-то время мне дали довольно свободный режим: можно было выходить из больницы по вечерам, а на выходные вообще уезжать домой. В какой-то из вечеров я навестил Лену Маркову, и она со смехом передала мне отзыв Мурзенко: "Твой Янушевич здоров, как сраный бык!" Иными словами, я оказался патологически здоров. Якобы у каждого человека есть слабина, к которой можно прицепиться, а у меня не нашли НИЧЕГО! Ни малейшей щербинки! Чего никак нельзя было сказать по моему внешнему виду: я был длинный и тонкий, как тростник, бледный, с запавшими щеками. Раньше у меня подозревали и дистрофию и малокровие и гормональные нарушения. А я оказался образцом здорового человека, просто мечта армии!

Пару раз я выезжал в город и возвращался в больницу подвыпившим - что было строжайше запрещено! За это могла немедленно выставить с отделения. Тут на помощь приходили женщины. Они кидались отвлекать внимание медсестер, пока я пробирался в свою палату. Многие женщины на отделении мне симпатизировали, даже ссорились между собой из-за того, кто сядет со мной рядом на ужине или обеде. Наверно потому, что я был всегда готов выслушивать их истории. Одна из них, цирковая артистка Рита, ко мне очень привязалась, и когда меня выписывали, она провожала меня до ворот больницы, плакала. Потом я случайно узнал, что она была нимфоманкой. После выписки я приезжал разок ее навестить, чему она было очень рада.

На отделении была группа молодых врачей. Они прознали, что я переводчик, и тут же запрягли меня переводить им статьи по психиатрии из американских журналов пяти - шестилетней давности. Уж не знаю, где они их доставали. Я это делал с удовольствием, потому что статьи были нетрудные, и мне было даже самому интересно читать изыскания заокеанских психоаналитиков. Все же я приносил пользу и хоть как-то отплачивал за нелегальную помощь.

Так прошли два месяца, после которых меня выписали с диагнозом "диэнцефальный синдром", некое нервное заболевание, которое почти неуловимо, трудно определимо, но, тем не менее, давало желанный белый билет - освобождение от армии. Что мне и нужно было.
Советский военный билет

В те далекие времена за помощь, которую мне оказал малознакомый врач, я передал ему бутылку молдавского коньяка через ту же Лену Маркову. И он был доволен! Ему, интеллигентному человеку, даже было неловко! При какой-то случайной встрече вскоре после моей выписки Мурзенко покраснел, смущенно говоря слова благодарности за этот несчастный коньяк. А ведь сейчас за белый билет берут десятки тысяч долларов! Но в советские времена такая помощь была, в общем, естественной: "МЫ" объединялись против "НИХ" в самых разных жизненных ситуациях. Парадоксальным образом советская система частично осуществила свой лозунг "человек - человеку друг, товарищ и брат", но этот уникальный в истории тип отношений родился из сопротивления системе. Не берусь судить обо всех слоях советского общества, но в тех, где обитался я, сформировалась некая круговая порука: чтобы выжить, нужно было помогать друг другу. Может быть, поначалу в этой взаимопомощи и был некий расчет: ты - мне, я - тебе, Но голым расчетом человек не живет, и постепенно он растворился в той душевности и бескорыстной взаимовыручке, которые так поражали и привлекали иностранцев, приезжавших в СССР.

Евгений Янушевич.

Утро на Днестре.

2008-10-23T08:15:00.000-07:00

Я уже не помню точно, когда это было, кажется, в 1958 году, т.е. полвека тому назад. Мне было 12 лет. На всё лето меня отправляли в Кишинев, где жили мои тетушка и мой двоюродный братик Женя. Туда же на какое-то время приезжала моя мама, бабушка и еще разные гости. В общем, нас было много. Летом в городе было жарко, пыльно, и вот тетя моя, тетя Зоя, решила вывезти нас на Днестр, в местечко Вадул-луй-Водэ, что в 20 км от Кишинева. Туда от кишиневского базара ходил маленький автобус. Помню, что мы сначала съездили туда только вместе с тётей, чтобы договориться о жилье. Договорились, а вскоре все туда приехали.

Дом, в котором мы поселились, был, вероятно, типично молдавским. Выглядел он опрятно, был приятного, теплого охристого цвета, с аккуратными завалинками, прикрытыми крышей. И столбы, поддерживали крышу. Во дворе собака на цепи, кольцо от которой скользило по натянутой через весь двор проволоке. С ней мы очень подружились, назвали сразу «Дружком». Еще было много подсобных помещений, сараев. Размещались мы все в одной большой комнате, гостиной, «каса маре». Широкая удобная завалинка служила местом нашего времяпрепровождения. Там сидели, читали, разговаривали. А иногда тетя там даже спала ночью. Запомнилась одна ночь с невероятно сильной грозой. Я спал на полу в комнате и время от времени поглядывал на окно. В какой-то момент этой разыгравшейся стихии я увидел летающие светящиеся шары. Это были шаровые молнии, о которых рассказывали так много страшных историй.

Чудом сохранились две фотографии этого дома в Вадул-луй-Водэ. На завалинке сидят Женя, одна отдыхавшая там же наша знакомая Марья Ивановна, тётя Люба (читает) и хозяйка дома.

Здесь же - Стасик, племянник Любы Лудниковой, и Женя (с собакой), всё так же увлеченно что-то читает тетя Люба, Любовь Александровна Лудникова.

Был еще один странный случай, который мне запомнился на всю жизнь. Я стоял с собакой посередине двора. Вдруг повернул голову и увидел, как из-за забора внезапно и совершенно беззвучно вылетело «что-то», выдвинулось ближе к дому и очень быстро поднялось и скрылось в чердачном окне. Это был бесформенный, без четких очертаний, белый комок. Собака рванулась и залаяла, причем рванулась так, что цепью оцарапала мне плечо. Ага, подумал я, значит, это мне не почудилось, значит, это не обман зрения, значит, это действительно было «что-то». Уже тогда, в 12-летнем возрасте, я понял, что это было некое бестелесное существо типа Домового, потому что в раннем детстве я однажды увидел, как нечто подобное высунулось из-за печки у нас дома. Другие, когда я им рассказал об увиденном, тут же стали всё отрицать и меня высмеивать – мол, это была курица или птица какая-нибудь. А я и сейчас считаю, что это было существо вроде Домового. Ведь я был тогда еще в возрасте, когда это видят.

Днестр около Вадул-луй-Водэ
Днестр был рядом. Всё село находилось на возвышенном правом берегу, непригодном для купания, т.к. там было сразу глубоко. На пляж надо было перебираться на пароме на другой, пологий берег. Вот так, каждый день всей компанией мы усаживались на большой деревянный паром, оплачивали проезд, паромщик поднимал со дна реки утопленный металлический трос и, цепляясь за него специальной штуковиной с роликами, медленно двигал всё это тяжелое плавучее средство, отклоняемое сильным течением, по направлению к другому берегу. Помню, что я норовил всякий раз спрыгнуть с парома еще до причала, на мелком месте, но однажды свой прыжок не рассчитал, плюхнулся так, что скрылся в воде с головой, чем очень напугал наших, да и сам испугался.

В те времена Вадул-луй-Водэ еще не был никаким курортом, там не было ни одного буфета или кафе, вообще ничего, разве что убогий сельский магазинчик. Меня посылали туда за хлебом. А так – кормились у хозяев жилья, видимо, таков был договор. Когда же отправлялись на весь день на другой берег Днестра, то набирали с собой всякой еды. В селе были и другие дачники, потому что на пляже был народ, лежали загорающие. Правда, лежали и загорали в зарослях на берегу, а сам берег Днестра был илистый. На солнце ил нагревался, и было приятно по нему ходить. Мы, дети, в нем даже лежали, играли, рыли канавки, что-то строили.

Наш теплоходик на Днестре.
В какой-то из дней мы решили разнообразить свой отдых. Тётя разузнала о теплоходе, ходившем по Днестру до Дубоссар. И вот в одно прекрасное утро чудного летнего дня, очень рано, в часов шесть, что ли, мы втроем – я, тетя и Женя – пришли на берег реки. Подошел теплоходик, паромщик затопил свой пересекавший всю реку трос, чтобы судно могло проплыть, теплоходик ткнулся в берег, нам выкинули какой-то трап, мы поднялись на борт и поплыли. А наша хозяйская собака, отпущенная на ночь в свободное гуляние и еще не вернувшаяся в такой ранний час к своей привязи, долго бежала вдоль берега и лаяла, не понимая, куда же мы удаляемся.

Утро на Днестре. Фото Dorin Nicolaescu.

В памяти осталась сама поездка по Днестру. В этот ранний час над рекой стелился густой туман, и у меня, расположившегося на самом носу теплохода, было странное ощущение скольжения, полета. Почему-то уже тогда я почувствовал, что надо постараться запечатлеть в памяти то, что я вижу, потому что больше такого никогда не случится, что я буду вот так парить - в тумане над гладью реки. Днестр очень извилистый, причем один берег крутой - прямой вертикальный обрыв, другой – низкий, с песчаными отмелями. Теплоход так и продвигался, прижимаясь всё время поближе к крутому берегу, туда, где глубоко. Иной раз он так близко проплывал вдоль крутого берега, что, казалось, можно было достать его рукой. Время от времени причаливали – то боком, к какому-то подобию пристани, то носом в берег, и по трапу на борт поднимались пассажиры. Прежде чем причалить, специальной длинной жердью замеряли глубину реки в этом месте. Глубина реки менялась, и это зависело от стока Дубоссарского водохранилища.

Дубоссары. Плотина на Днестре.
Уже не помню, как долго мы добирались до Дубоссар – два или три часа, что ли. Когда приплыли, то уже ярко светило солнце, был полдень. Увидели дубоссарскую плотину, теплоход сделал перед ней разворот и причалил к левому берегу. Вышли. Выяснилось, что времени у нас до обратного рейса очень немного. Прошлись по плотине, увидели водохранилище, дул свежий ветер, гнал волны с барашками. Успели сделать несколько шагов по Дубоссарам, маленькому райцентру. Ничего не запомнилось там. И обратно, в Вадул-луй-Водэ. Подплываем к знакомым местам, а на пляже стоит бабушка, машет нам рукой. Ожидала наш теплоход.

Хорошо было, и всё очень давно.

На причале для парома на Днестре. Моя мама, Женя и я.

В последующие годы мы опять приезжали в Вадул-луй-Водэ (точно помню, что в 1960 году), но уже только на один день, на выходной. На той излучине Днестра, что чуть южнее села, некогда совершенно пустынном песчаном берегу, куда мы ходили пешком через лес над рекой, уже в 1960 году появился «цивилизованный пляж» - с раздевалками, буфетам и музыкой. А сейчас, говорят, Вадул-луй-Водэ – это современный курорт со всякими развлекательными заведениями, практически в черте города Кишинева.

Тогда же, в 1958-м, была удаленность от городской цивилизации, сельская жизнь: немощеная дорога в центре, хлебная лавка, будка автостанции, Днестр, паром, пляж, тропинки и дорожки в сухом южном лесу, лай собак по ночам, наши детские занятия и увлечения, мысли о следующем классе в школе.

Моя тётя, Зоя Васильевна Янушевич, на днестровском пляже.

Побывал в Вадул-луй-Водэ в этом (2009) году. Ничего не узнал, никаких знакомых мест не нашел. Только Днестр - тот же. Фото - здесь.

Георгий Янушевич

Почта СССР.

2008-09-28T09:59:00.001-07:00

Почта – это было очень важно! В те далекие времена, когда не было ни Интернета, ни других средств связи, она была единственным мостом, связывавшем нас с большим внешним миром. Телефона у нас и у большинства наших знакомых и друзей не было. В редких и, как правило, чрезвычайных случаях заказывали междугородный разговор, о чем оповещали телеграммой («вызываетесь разговора такого-то числа в такое-то время»).
Приходилось писать письма, много и часто. И получать их.

Авиаконверт
Очень давно, во времена детства, переписывались по почте главным образом взрослые – с родственниками и знакомыми. Пользовались простыми советскими конвертами, на которых уже была напечатана почтовая марка – 40 коп. (старыми деньгами), потом 4 коп. Что-то я не припоминаю, чтобы в далекие времена, в 50-е годы, была авиапочта. И в домашнем архиве конвертов с авиапочтой не сохранилось. Но в 60-е годы она точно появилась, и письмо, посланное «авиа», стоило 6 коп., т.е. дороже.

Уличный почтовый ящик.
В конце 50-х (мне было лет 12-13) я вдруг получил письмо из Чехословакии от школьника примерно моего же возраста с предложением переписываться. Это была такая акция советских властей, чтобы дети переписывались со сверстниками из социалистических стран. И многие тогда так переписывались. Помню даже как звали этого чеха – Pavel Šedivý. Мы обменивались марками - тогда все очень увлекались их коллекционированием. Даже в центральных книжных магазинах были специальные отделы почтовых марок не простых, а коллекционных, разных стран. И альбомы для филателистов продавались. У меня был хороший альбом. Он был бы сегодня очень ценен. Когда я подрос, и у меня сменились интересы, я его кому-то просто отдал в обмен на что-то, что мне в тот момент было очень нужно. Т.е. буквально выбросил. До сих пор, спустя полвека, сожалею об этом!

После хрущевской оттепели мир одноцветный советский мир стал приобретать цвета, и появились конверты с разнообразными картинками – с видами городов и пр., однако, и с идеологическими сюжетами тоже. Появились художественные марки с изображением известных произведений живописи, разных животных и растений, цветов. Завязалась переписка с настоящей заграницей – с капстранами. Помню, как я получил первое письмо из Америки. Это было событие! Впервые конверт из далекого и запретного мира залетел в наш почтовый ящик!

Художественная марка.

В дальнейшем круг заграничных корреспондентов расширился, что, естественно, не могло не привлечь внимание КГБ. Но, тем не менее, письма из далеких стран доходили, хотя в пути они находилось очень долго, иногда по месяцу. Письмо в капстрану стоило дороже, кажется, сначала 8 коп., потом 10 и 12, а под конец советской власти цену еще больше накинули. Для заграничных писем покупали белые конверты (тоже был дефицит!) и красивые марки на почте. На почте продавались целые тематические наборы марок (искусство, Эрмитаж, животный и растительный мир, виды Ленинграда и пр.).

Почтовые ящики жильцов нашего дома.
Почта разносила также газеты и журналы. На них подписывались. В советские времена газеты были скучнейшими, их почти не читали, и часто выписывали лишь для того, чтобы в доме была бумага. Чередовали – то выписывали «Правду», то «Известия», то «Труд». Газета «Правда» хороша была тем, что она выходила и в понедельник, когда не было никаких других газет, и если даже не было в этот день писем, то почтальону приходилось тащиться в наш угол и доставлять ее. А нам тоже хорошо, что хоть что-то в наш почтовый ящик опустили. Также выписывали районную газетенку г.Пушкина «Вперёд». Некоторое исключение составляла «Литературная газета», в ней бывали интересные материалы. Но и подписаться на нее было не легко. Существовал лимит - столько-то номеров на одно предприятие. По месту работы даже устраивали лотереи для сотрудников на подписку Еще труднее было подписаться на толстые литературные журналы, такие как «Новый мир».

В 70-х годах мы начали подписываться на газеты и журналы социалистических стран. Долго получали польскую «Polityka”. Также киножурналы, в т.ч. хороший польский журнал «Кино». Долгие годы выписывали польский географический журнал «Виднокренги» («Горизонты»). Конечно же, в прессе соцстран, особенно в польской, было гораздо больше интересных и некоммунистических материалов, чем в унылой советской. Однажды подписались на югославскую газету «Свет», но за год нам доставили лишь один номер, остальное не пропустила цензура, и на почте вернули деньги за несостоявшуюся подписку. С польской «Политикой» тоже появились проблемы, когда в Польше в начале 1980-х годов возникла «Солидарность» (рабочее оппозиционное движение, забастовки). Еще были иллюстрированные журналы «Америка», «Великобритания», но подписаться на них было практически невозможно, только по большому блату. Тогда рассказывали, что подписчики на эти журналы автоматически становились на учет КГБ. Предполагалось, что люди должны были бойкотировать эти источники вражеской пропаганды. На все эти издания подписывались на почте, где имелись большие каталоги с ценами.

Почтальонами были женщины, как правило, долго работавшие на одном месте и знавшие людей, которым они разносили почту. Уже издалека была видна фигура почтальонши, идущей по нашей улице. Её ждали, знали точно время, когда она приходит. Дважды в день – утренняя разноска и после обеда. Кроме воскресенья, а в понедельник, когда не было газет, разносили только письма, если они имелись. Часто бывало, что почтальона встречали на нашей улице, на удалении от дома, или даже где-нибудь в центре города. И тогда она отдавала газеты, письма, а также просила занести почту в соседний дом, чтобы не заходить в наш дальний переулочек. Или же здоровалась и говорила – «вам ничего нет».

Здание бывшей пушкинской почты на Московской улице. Там же был телефонный переговорный пункт. Еще до конца 1960-х годов телефонный разговор с Ленинградом надо было заказывать. Оператор соединяла и вызывала в кабинку.

Как ни странно, но почта СССР работала, хотя и очень медленно. За пару десятилетий пропало, может, всего лишь несколько писем. И важные документы приходили из далеких стран (приглашения и пр.). Иной раз зимой, в полутьме, поздно вечером, бросаешь письмо в почтовый ящик, где-то приделанный к стене, пробираешься к нему через сугроб и думаешь – как же оно отсюда сможет дойти до Нью-Йорка, как оно преодолеет все кордоны и попадет в совсем иной мир, - это вряд ли возможно. Но доходило и преодолевало. И во многом наша будущая жизнь была определена регулярным и старательным писанием писем (рукой) в нашем старом деревянном доме на отшибе.

Георгий Янушевич

Женя: из СССР в Англию. 1983-й год.

2008-09-13T06:26:00.000-07:00

Читать здесь.

Йоран Сконсберг, КГБ и мы.

2008-08-14T09:52:00.000-07:00

Йоран и КГБ

Если вы принадлежали к пресловутой "прослойке интеллигенции" между господствующими в СССР классами рабочих и крестьян, то рано или поздно вам была уготована встреча с КГБ. Его недремлющее око наблюдало за этой прослойкой как за идеологически неустойчивой и склонной сбиваться с единственно верного пути. Что же до самой прослойки, то в совсем уже "вегитарианские" 70-е годы противостояние КГБ поставляло ее представителям материал для патетических историй о допросах и слежках и ощущение вселенской значимости своего постоянного молчаливого "нет". Конечно, я не говорю о настоящих диссидентах, которые рисковали всем и для которых "вегитарианские" времена в Союзе не наступили никогда.

Я к ним не принадлежал. Не издавал "Хронику текущих событий" и вообще в глаза этот журнал никогда не видел. Я ничего не подписывал, в общественных протестах не участвовал и портреты вождей на Невском чернилами не заливал. Я засветился на бытовой почве - на первом же знакомстве с иностранцем. Конечно, тут речь идет не о наших братьях по несчастью из социалистического лагеря. Какие они иностранцы? Так, шушера. Настоящие иностранцы проживали в тех странах, куда ни по какой турпутевке было не попасть, и где денно и нощно шла борьба между трудом и капиталом, которой нас пугали на лекциях по научному коммунизму.

Москва. Гостиница "Россия".
Я познакомился с Йораном в 1971-ом году на Московском кинофестивале. Каким-то образом я устроился жить в гостинице "Россия", в самом центре, недалеко от Красной площади. Сейчас эту гостиницу уже снесли по разным причинам, в том числе, кажется, и эстетическим, а тогда этот огромный квадрат считался украшением города. В "Россию" селили иностранцев, и там же обосновался пресс-центр кинофестиваля. Вот в холле этой гостиницы я и познакомился с корреспондентом шведского радио Йораном Сконсбергом (Göran Skånsberg). Как точно произошло знакомство я не помню, да это и неважно.

В то время многие стремились иметь знакомых среди иностранцев и даже не из-за каких-то возможных материальных выгод (хотя и не без этого. Тотальный дефицит того периода сегодня трудно себе представить). Скорее, это был один из способов познания мира. Уж коль поездки в капстраны были недоступны 99-ти процентам рядовых, - а порой и совсем нерядовых - граждан, то путешествовали, так сказать, по людям, представлявшим иные страны и культуры. В советскую эпоху окно в Европу каждый прорубал самостоятельно, на свой страх и риск.

Я уверен, что и теперь КГБ, переименовавшись в ФСБ, продолжает наблюдать за этими чужеземными, сиречь опасными, элементами. В наши дни, конечно, следят только за избранными. Иностранцев теперь в Россию приезжает слишком много, на всех не хватит ресурсов. А тогда, в 70-е, слежка была тотальная. Газеты тарахтели про разрядку международной напряженности, но это происходило где-то там, в недосягаемых правительственных верхах, а за простыми смертными госбезопасность бдела неусыпно. Тем не менее, в те две фестивальные недели, что я провел в Москве, меня никто из людей в штатском не останавливал, и мы беспрепятственно шатались по валютным барам и ресторанам и ездили на шведской "Вольво", которая была очень заметна, поскольку иномарок в те дни в Москве почти не было. Московская гебуха меня не тронула, то ли потому, что Йоран не был огнедышащим антисоветчиком, то ли потому, что они занимались более важными объектами. Все-таки в Москве уже тогда было полно иностранцев, и каждый из них, как правило, имел много знакомых среди местных. А может быть, госбезопасность еще только присматривалась к Йорану, потому что он начал работать в Союзе не так давно.

Зато в Ленинграде объектов для слежки было куда меньше, и там-то меня и взяли. Осенью у Йорана заканчивался контракт, и он возвращался в Стокгольм поездом через Ленинград и Хельсинки. Он сказал мне, что задержится на день-два в северной столице, но не получилось, о чем он и сообщил мне утром на солнечной платформе. Хельсинкский поезд стоял минут 15 на Московском вокзале. У Йорана хватило времени только выйти взглянуть на город в начале Невского. Вскоре поезд его увез, а меня на выходе с платформы (выход-то один, удобно, расставлять посты не надо) меня уже поджидали двое граждан в штатском. Завели в какую-то неприметную специальную комнату тут же рядом. Как сейчас помню, что удостоверением личности послужила моя зачетная книжка. Я не запомнил ни их вопросов, ни своих ответов: меня гораздо больше огорчило то, что Йоран не задержался на день, чем мое собственное задержание. Вся процедура было вялой и формальной, заняла минут десять, но, тем не менее, в картотеку КГБ я попал. Так произошло мое боевое крещение.

После этого мои контакты с Йораном продолжались много лет. Он получал назначения в Москву, работал там годами. Я познакомил его со своими друзьями, часто сам приезжал и останавливался в его огромной квартире (тогда она мне казалась огромной) на Кутузовском проспекте, в большом жилом комплексе-резервации для иностранцев. Милиционер-охранник ни разу не пытался проверить мои документы, если мы входили во двор пешком. Конечно, мне бы и в голову не пришло попробовать пройти туда одному.

Йоран выполнял все то, что ожидалось от иностранного журналиста тех лет, но, повторяю, особого антисоветского рвения не проявлял, на коврике у квартиры Сахарова не спал. Если он и помогал диссидентам каким-то образом, то меня в это не посвящал. Раз он предложил повести меня к Надежде Мандельштам, от чего я отказался скорее из скромности, чем из благоразумия. Как-то он отдал мне целую кучу номеров западногерманского журнала "Шпигель", и это был, наверно, самый смелый и безрассудный его поступок в отношении меня, потому что из-за этих журналов у меня могли быть неприятности. (А благоразумия мне действительно не хватало. Я носил какие-то номера "Шпигеля" на работу и показывал своим сотрудникам разные любопытные фотографии, которых в нашей прессе было не увидеть. Помню, особый успех имел снимок с приема в Кремле, на котором от природы непрезентабельные Виктория Брежнева и Лидия Громыко казались просто монстрами рядом с изящной и светской мадам Жискар д'Эстен). Йоран любил пьянки и гулянки, одним словом, хорошо вписывался в окружающую среду. В 1971 году ему было 32 года.

КГБ к нам не приставало, во всяком случае вначале. Наверно, тут сыграло роль еще и то, что в нашем деревянном доме в Пушкине не было телефона, этого важнейшего инструмента слежки. О своих передвижениях и приездах Йоран сообщал открытками или телеграммами, подписывался "Юра". Когда он жил в Москве, я ему позванивал из телефонных переговорных пунктов, потому что тогда нельзя было позвонить в другой город из обычного телефона-автомата. (Помню, в один из таких звонков он мне сообщил, что Сахарову дали Нобелевскую премию. Сначала спросил меня, знаю ли я, что сегодня произошло, помолчал, подумал, и все же сказал).

У меня была еще одна регистрация в ГБ, подобная первой на Московском вокзале. На этот раз дело было в аэропорту Пулково, тогда маленьком поганеньком сооружении. Йоран пробыл пару дней в Ленинграде и куда-то улетал. Я приехал проводить, но опоздал. Йоран уже сидел в зале ожидания для иностранцев, куда нам входа не было, и я мог только помахать ему рукой через окно. Как только я отошел и собрался на автобус в обратный путь, меня завели в спецкомнату для короткого допроса. Помню факт, но что и как - совершенно стерлось.

Самая примечательная история, связанная с Йораном и КГБ, произошла, кажется, в 1976-ом году. По-моему, это были ноябрьские праздники, на которые я часто ездил в Москву повидаться со всеми друзьями. В то время я работал переводчиком в НИПТИМЭСХе - Институте механизации сельского хозяйства - и находился между прописками: одна, временная, в Ленинградской области, закончилась и нужно было заниматься ее возобновлением, что было ох как непросто! Казалось бы, в такой период надо сидеть дома и не высовываться. Ведь "нарушение паспортного режима" рассматривалось властями в некоторых выгодных для них случаях как серьезный проступок, к которому можно было прицепиться. Я же, наоборот, понесся в столицу нашей родины, да еще якшаться с иностранцами! Это к вопросу о моем безрассудстве. Но охота пуще неволи ведь. Да я и сказал уже, что в 70-е годы леденящий душу страх перед КГБ несколько ослаб, подтаял. Для крупных неприятностей с органами уже требовались более веские причины, чем просто общение с иностранцами (хотя наверняка были исключения).

Москва. Кутузовский проспект.
Короче говоря, в тот приезд я остановился на день или два у Йорана в его дипломатическом заповеднике. Как-то ему нужно было надолго выйти по своим делам, а мне не хотелось оставаться одному в его квартире. Мы решили, что выйдем вместе, и он по дороге забросит меня на машине к моему приятелю Саше Сумеркину, который жил тогда в однокомнатной квартире на улице Вавилова, на втором или третьем этаже.

О замечательном Саше можно говорить бесконечно, но сейчас речь не о нем. Скажу только, что он был одержим музыкой и что в его квартире было пианино. Это важные детали. К тому времени я уже давно познакомил его с Йораном, они общались и в мое отсутствие. Теперь возникает вопрос - как я мог договориться с Сашей о том, что к нему приеду в определенное время? Вот тут ответа я не нахожу. Вряд ли я позвонил ему из Йорановской прослушиваемой квартиры. Хотя к тому времени наверняка все контакты шведского журналиста среди туземного населения были зафиксированы и подшиты в его дело, звонить из дипломатического корпуса в дома простых советских граждан было не принято. Это выглядело бы нарочитым вызовом госбезопасности. Может быть, в предыдущий день Саша обозначил мне свое расписание на завтра? Не могу сказать. (Сейчас смутно вспоминается, что вроде бы Саша разрешил мне ему позвонить от Йорана - мол, какая разница, все равно им все известно.)

Александр Сумеркин.
Йоран вывез меня из своего дома и быстро домчал до места - по сравнению с сегодняшним днем тогда в Москве частных машин просто не было, улицы были пустые. Он высадил меня, и его красная машина тут же покатила дальше, а я вошел в Сашин подъезд. Саша был дома, но ему вскоре надо было выйти куда-то на час или два. Перед уходом он предупредил меня, что дверной замок стал капризничать и каким-то странным образом не хочет открываться изнутри, либо откроется, а потом не закроется. Не помню точно, но суть Сашиных указаний сводилась к тому, чтобы я не открывал дверь, а сидел и дожидался его возвращения.

Удивительное совпадение! Только я расположился в Сашиной квартире, где всегда было масса интересных книг и всякой всячины, как в дверь позвонили. Кажется, некоторое время я вообще не отзывался: хозяин отсутствует, а ко мне никто прийти не может (наивно думал я!) Но звонки были настойчивые, люди не уходили. Наконец, я подошел к двери. "Кто там?" "Откройте!" В голосе слышались властные нотки, ясно было, что это не почтальон. Это стало особенно понятно после того, как я объяснил, что хозяина нет дома. Они - за дверью были по крайней мере двое - все равно настаивали на том, чтобы я открыл дверь. Я пустился в невразумительные объяснения о том, что замок испорчен и мне не велено его трогать. Суда по междометиям по ту сторону, истории не очень поверили, но я все еще не догадывался, кто же так настойчиво рвется. Думаю, что если бы они сразу назвали свое учреждение - мы с Лубянки! - я бы тут же сдался и открыл, невзирая ни на какие Сашины указания. Но недогадливость подпитывала мою твердость. Я еще раз отказался открыть, повторив историю о зловредном замке.

Они успокоились, во всяком случае, перестали звонить и затихли. Ну и я чем-то занялся. Каково же было мое изумление, когда через какое-то время, только я услышал в коридоре Сашины шаги, как эти двое сразу к нему подлетели. "Вы хозяин квартиры?" - спросили они. Я не помню их диалог, не помню, что было сказано в коридоре, а что уже в квартире, но выяснилось, что они из жилконторы и милиции и пришли к Саше по жалобе соседей якобы на то, что Саша громко играет на пианино в неположенное время. Саша выразил изумление таким претензиям, поскольку ему лично соседи ничего не говорили, а тут сразу милиция, да еще так настойчиво! Час дожидались на подоконнике в коридоре! Эка важность - соседи пожаловались!

Если у меня и были еще какие-то сомнения относительно наших визитеров, они быстро улетучились. Едва зайдя в Сашину квартиру и бросив взгляд на пианино раздора, один из них тут же направился в кухню, где тихонечко сидел я, надеясь остаться незамеченным и предоставить Саше выяснять свои отношения с властями. Моя личность, как оказалось, представляла для них куда больший интерес, чем пианино. Кто вы, да откуда, да зачем в Москве - за этими вопросами последовала неизбежная просьба показать документы.

Пусть жители Парижа или Лондона представят себе на минуточку, что к ним в дом вдруг приходят непонятные люди, якобы из полиции, и просят всех присутствующих предъявить паспорта просто так, на всякий случай! О полицейском произволе и полицейском государстве уж непременно было бы написано в паре газет. А нас это и не удивило. Все в порядке вещей.

Увидев мой паспорт, в котором, как я уже упомянул, прописка закончилась несколько дней назад, они засияли от радости. (Интересно, а что было бы, если бы с пропиской все было в порядке? Что-нибудь придумали бы наверняка. Кажется, тогда в Москве было правило, что приезжие должны становиться на временный учет в милиции, хотя не уверен. Никто этого правила не придерживался, естественно.) В общем, меня тут же замели в отделение милиции. Саша их попросил меня не задерживать, что они охотно пообещали. Они вообще были вежливы во время всей спецоперации. Что за машина у них была - воронок? Не помню, но ощущение, что тебя "сажают", было.

В отделении меня действительно продержали недолго, укорили отсутствием регистрации, непрописанностью, велели все урегулировать, а проще - сматываться из Москвы (в своем роде "нет человека - нет проблемы") Что я в любом случае сделал бы на следующий день "согласно купленного билета", выражаясь их новоязом. Про Йорана не было ни одного вопроса.

Зачем нужно было ломать всю эту комедию? Мое знакомство с Йораном было давно зафиксировано. Правда, оба раза это происходило в Ленинграде. Могло ли быть такое, что ленинградские гебисты не передали сведения в Москву? Кто их знает, их пути неисповедимы с какой-то точки зрения. Я неоднократно слышал, что КГБ и милиция друг друга не выносили, соперничали, чуть ли не враждовали. Вот в таких ничтожных случаях это оказывалось нам на руку: ведь могли бы со мной поступить гораздо строже. То ли они хотели показать Йорану, что он у них под колпаком (а то он сомневался!). Естественно, тем же вечером я ему все рассказал, гордясь своим приключением и тем вниманием, которого я удостоился от извергов человечества. Саша потом сожалел, что не поехал в милицию вместе со мной. Может, так и надо было сделать - в конце концов, из его дома уводят гостя, - но в таких ситуациях трудно сообразить, как поступить лучше, а соображать нужно моментально.

В прямом контакте с органами из-за Йорана я оказался еще один раз летом следующего года. Был еще ранний вечер (25 июня 1976 г.), Жора и я уже вернулись с работы. Георгий сидел у окна и предавался мечтаниям, я тоже был в комнате. Вдруг я услышал: "Медведь идет!" Я сразу понял, что речь идет не о сбежавшем из зоопарка животном, а о местном кагебешнике с такой запоминающейся фамилией. Он шествовал по длинной дорожке, которая вела к нашему дому от Московского шоссе. Жора знал этого Медведя, потому что тот уже подкатывался к нему с предложениями "сотрудничества". Внешность у него была совершенно незапоминающаяся, я бы его не узнал не то, что сейчас, а и через год. Невыразительная внешность, должно быть, считается одним из достоинств работника органов.

В общем, у нас была едва ли минута на то, чтобы сообразить, есть ли на поверхности какая-нибудь крамольная литература. Медведь уже стоял на пороге. Жора заулыбался ему навстречу, будучи уверенным, что пришли к нему. Но тот не отреагировал. (Естественно! Жоре наверняка было при беседе указано о неразглашении, следовательно они не должны были и знать друг друга!) Совершенно отчужденным тоном этот господин спросил, есть ли тут Евгений Янушевич, то есть я. В качестве кого Медведь представился, я не помню. Он пригласил меня проехать с ним в машине "побеседовать" - машина ждала на Московском шоссе, - и мы вышли. Мог ли я сопротивляться? "Только вы ненадолго" - вякнул Жора, на что Медведь не отреагировал, а по дороге к машине спросил, кто это был со мной в квартире. У меня хватило ума - или, скорее, не достало наглости - поднять его на смех из-за этого дурацкого вопроса и вообще всей этой игры.

Это было примерно так.
В местном отделении КГБ в центре города он провел меня в кабинет, и тут началась обычная мудянка. К тому времени я уже подначитался всяких памяток диссидентов и имел представление о том, как вести себя на подобных собеседованиях-допросах. Довольно быстро Медведь подобрался к своему главному интересу - Йорану. Я давал шведу самые лестные характеристики: интересуется, главным образом, искусством и литературой, ему очень нравится в СССР, о политике мы почти не говорим - в общем, нес всякую чушь. Медведя же интересовал компромат: где, когда, о чем... Конечно, я мог бы много порассказывать на эту тему - сколько декалитров алкоголя было выпито вместе на разных московских квартирах и прочее, - но не гебисту же! Вместе с тем, грубить им тоже было нельзя. Вставать в позу и бросать в лицо слова обличения - что они не имеют права, что это моя личная жизнь, которая их не касается! - было бы глупо и попросту непродуктивно, как сказали бы теперь. Так что я , тянул кота за хвост: искусство и литература, литература и искусство, такой интересный человек и подобное.

КГБ Пушкинского района г.Ленинграда располагалось на втором этаже этого здания по ул. Оранжерейной 34/36. На первом этаже - милиция. Ранее это был особняк Раевских.

Видно было, что Медведю и самому давно надоел этот разговор, и что затеял он его по обязанности, по приказу свыше. Он несколько раз повторил их избитую фразу: "вы не хотите нам помочь", я возразил, что дело не в моем желании, а в правде, которую мама учила меня всегда говорить. В какой-то момент зазвонил телефон. Медведь снял трубку и коротко изложил содержание нашей беседы: "Да, разговаривают про искусство... Нет, больше ничего не знает..." - в таком роде. Потом положил трубку и сказал, что это был его начальник и что он назвал меня плохим человеком - интонация подразумевала, что начальник приложил меня матом.

Как мы расстались, я не помню. Не думаю, что мне была предложена машина до дома, да я бы и не сел в нее. Они знали, что любой человек, приглашенный к ним для "беседы", рад унести ноги из их учреждения, уползти, лишь бы выпустили, и будет за это еще и благодарен. Какая уж тут машина! В общем, наш разговор походил на некий вялый ритуал. Мне ни разу не намекнули, что я могу потерять работу, например. Хотя моя зарплата была стандартно-мизерная, все же я работал переводчиком в отделе информации, а не на овощебазе, мне было, что терять. Очевидно, серьезные угрозы применялись в случаях поважнее, а я и мне подобные были просто досадными элементами, путавшимися под ногами. На нас надо было реагировать, но тратить силы не хотелось.

Естественно, при первой же возможности я нарушил свое обещание никому ничего не рассказывать и выложил все Йорану. Кажется, в Москве тоже кого-то из-за него таскали. И насколько я помню, КГБ своего добился: Йоран уехал из СССР раньше срока. Зачем Москва его выжила, понять невозможно. Наверняка в своей журналистской работе он выполнял лишь то, чего можно было ожидать от любого западного журналиста. На его месте советчики могли бы иметь кого-нибудь куда более политически ангажированного. Хотелось бы думать, что так и произошло после его отъезда и что сменщик Йорана доставил им куда больше хлопот. Очевидно советская система госбезопасности была так же запрограммирована, как какая-нибудь самоуправляемая и самонаводящаяся ракетная установка, которая живет своей жизнью и не просто может не уничтожить подвернувшуюся цель, пусть и себе во вред. Характер не позволяет поступать иначе, как в известном анекдоте про скорпиона, который смертельно жалит перевозяшую его через реку лягушку.

(Время, о котором я говорю - это ведь период разрядки мировой напряженности, пресловутый DETENTE, Хельсинкское соглашение об обмене людей и идей и прочая трескучая пропаганда, на которую так охотно и самозабвенно ловился левацко-либеральный Запад. Ему все никак было не пририсовать Советам человеческое лицо. А так хотелось ведь!)

Несмотря на всю браваду, страх, конечно, был, и сердце вздрагивало и замирало, когда незнакомые люди вдруг подходили к тебе и говорили: "Пройдемте с нами!", этот советский вариант "предложения, от которого нельзя отказаться". Тем не менее, мои вынужденные сношения с КГБ - это скорее ленивые игры в кошки-мышки, чем настоящая охота: кошки уже не особенно ярились, а мышки порой позволяли себе дерзости. (Повторяю, что я говорю здесь только о рядовых гражданах, не о диссидентах.) Эволюцию этого страха перед КГБ, от парализующего у предыдущего поколения до любопытствующего у нас, хорошо может проиллюстрировать такой эпизод. В 1987-ом году, на заре перестройки, ко мне в Англию впервые приехала мама. У меня к тому времени накопилась целая библиотека так называемой антисоветской литературы, и конечно мама на нее набросилась и все время что-то читала. Жора в то время жил в Париже, и мы часто перезванивались. Как-то вечером он позвонил и, между прочим, спросил: "А что Зоечка делает?" "Троцкого читает," - не задумываясь ответил я.

Надо было видеть мамину реакцию! Она вздрогнула, застыла в ужасе, потом замахала на меня руками, и стала делать знаки: молчи, мол! Я опешил: "Чего ты так испугалась? Я же с Парижем разговариваю, не с Ленинградом!"
"Все равно, кто ИХ знает?! Зачем такое говорить вслух? Я тебя умоляю, будь осторожен!" - полушепотом причитала мама.

Вот так, и смех и слезы. Бедная Зоечка!!

Евгений Янушевич

Рассказ Георгия на ту же тему

С Йораном я познакомился в какой-то из своих приездов в Москву. Помню, каким волнующим для меня было посещение его резиденции для иностранцев на Кутузовском проспекте, словно какого-то иного, отгороженного от нас мира. Впечатление это усиливалось тем, что при въезде были будки с охраной и шлагбаум. Шлагбаум поднимался перед машиной, и Йоран просил меня немного отклониться назад, чтобы не так хорошо было видно лицо для желающих запомнить его. Он как корреспондент шведского радио выписывал всю иностранную прессу, и эти многочисленные газеты и журналы из капстран притягивали меня больше всего. Впрочем, притягивал и бар с разными красивыми бутылочками.

Однажды – это было в первых числах июня 1976 г. – Йоран приехал в Ленинград и предложил мне съездить с ним на его машине в Таллин, на пару дней. Я согласился. Мы договорились, что я буду его ждать в условленный час на Московском проспекте. Он подъехал, я прыгнул в машину, и мы помчались. В те времена иностранная машина была дивом, вокруг нее сразу собирались люди, рассматривали, обсуждали или просто стояли и пялились. Мне запомнилось, как менялся взгляд людей, когда мы проносились по шоссе мимо каких-то случайных прохожих. Он напрягался, выражал удивление и любопытство. Во время краткой остановки в Нарве, когда я остался сидеть в машине один, вокруг меня собралась группка людей. Так что я наблюдал это явление «изнутри». Меня рассматривали.
Таллин. Отель "Виру".
К вечеру добрались до Таллина. Йоран поселился в отеле «Виру», что в самом центре города. Я же на это права не имел, и поэтому договорился с эстонским приятелем Энном С., что ночевать буду у него. Правда, проходил в отель я свободно, задерживать меня или что-то спрашивать не решались. Запомнилось, что все швейцары были русские и имели вид отставников КГБ. Я тогда еще подумал, что, наверное, в Эстонии КГБ должно быть почти полностью русским (что, как выяснилось впоследствии, так и было). Так и проводили мы время, то сидя в баре отеля, то у Энна в его уютной квартирке на ул. Muurivahe. Допоздна бродили по старому городу – были белые ночи. Однако сразу, как только мы стали перемещаться по городу, мы заметили слежку. То какой-то пенсионер с газетой упорно следовал за нами, то якобы влюбленная парочка не отставала, долго шла по другой стороне улицы, наигранно «не замечая» нас. Когда мы передвигались на машине Йорана, то за нами тоже следовала по пятам то одна, то другая машина. В общем, нас «поставили на наружку». Причем делалось это грубо, неприкрыто.

Таллин. Вид из отеля "Виру".

Нужно сказать, что Йоран был человек вполне умеренных, западноевропейских социалистических взглядов, представитель нейтральной и «вялой» Швеции, и это его заметно отличало от американцев и прочих немцев. Он не стремился к встрече с диссидентами и открытыми противниками советского режима. В один из вечеров Энн нас повез за город к своим знакомым, двум пожилым эстонцам, у которых мы допоздна сидели и вели всякие разговоры, в основном, о политике. Эти эстонцы еще помнили прежние, довоенные времена, немецкую оккупацию, а после войны побывали в ГУЛАГе. Помню, что ставили пластинку с песнями Цары Леандер (Zara Leander). Посещение их дома шведским журналистом было для них большим событием. Но в какой-то момент один из эстонцев сказал, что немецкая оккупация принесла Эстонии гораздо меньше вреда и ущерба, чем советская. Тут у Йорана сработал известный рефлекс западноевропейского либерала, что, мол, коммунизм и фашизм нельзя сравнивать, это не одно и то же, и что любой намек на неотрицательную оценку немецкого фашизма недопустим. Он встал и заявил, что тотчас же уходит из гостей. С большим трудом удалось его уговорить остаться.

Постоянная слежка, но кто же такой я? Два дня гуляем по Таллину, а это не установлено. Странно как-то. Как же узнать мою фамилию?

Таллин. Снимок 70-х годов.
Наконец отъезд в Ленинград. Мчимся по шоссе в Эстонии. И тут началось: на каждом пункте ГАИ нас задерживают. От одного пункта сообщают в другой, чтобы там остановили, звонили прямо при нас. Издалека уже видим, как гаишник выходит на середину шоссе и поднимает свой жезл. Гаишники были эстонцы, корректные и вежливые. С первого раза не посмели спросить у меня паспорт, проверили только у Йорана, но потом всё же попросили и меня показать документ. Помнится, что я возражал, что, мол, причем тут пассажир и почему я должен показывать паспорт. Собственно, всё это была некая вялая игра, мне хотелось посмотреть, как они будут устанавливать мою личность, как будут вести себя эстонцы в такой ситуации и т.д., потому что мне было все равно, я ничего ни от кого скрывать не собирался. Почему-то мне показалось, что Йоран волнуется больше, чем я, что он боится.

В Нарве остановились, чтобы поужинать. Попали в ужасную столовую, наполненную пьяными русскими. По мере заселения русскими Эстония деградировала, исчезала, и в Нарве это было особенно заметно.

С пушкинским кагебешником Евгением Ивановичем (все они почему-то были «Ивановичами») Медведем мне приходилось неоднократно общаться. Личность, в общем, недостойная описания. А вопросы его чего стоили! «О чем говорят сотрудники вашего института в буфете и не выступают ли они против генеральной линии партии?» (Интересно представить в те времена сотрудника НИИ, выступавшего в буфете с подобными речами.) Так и я – о ком ни спросит, всегда отвечал: говорили об искусстве. Дали ему указание сверху создавать сеть агентов и стукачей, вот он и занимался этим, надо сказать, весьма лениво и спустя рукава. Для КГБ мы с Женей существовали в одном лице, отличить нас друг от друга их могучий кагебешный аппарат был не в состоянии. И многое остальное они путали. «Вы представляете, вы по получению писем из заграницы на втором месте после пушкинского сельхозинститута!» Евгений Иванович разыскал моих школьных соучеников, спрашивал у них обо мне. А потом мы собирались вместе, рассказывали) друг другу об этом и здорово смеялись.

Как-то я попал с ним в один вагон электрички. Он, как в дешевых детективах, тут же закрылся газетой. Затем вышел на остановке раньше меня и встал на платформе против окна вагона, где я сидел, стал рассматривать меня с каким-то дурацким выражением лица – как бы «я про тебя всё знаю». Но потом я обнаглел. Я решил, что буду громко здороваться и разговаривать с ним во всех местах, где ни встречу. Однажды увидел его на платформе, и уже издалека закричал: "Евгений Иванович! Здравствуйте! Как поживаете? Куда едете? Слышали, в Португалии революция гвоздик, там свергли салазаровский режим и всю тайную полицию арестовали? Как здорово!» Другой раз я встретил его в переулочке около пушкинского пруда, непонятно зачем там топчущегося. «А что вы тут делаете?» - спросил я. Он смутился, что-то пробормотал и медленно удалился.

Они краснели, смущались, путались, не различали двоюродных братьев, но вот на разные гадости их хватало. Отказался иметь с ними дело - будут мстить. Поначалу мелочно. Так и нас потом «сдали» милицейским органам. То с проверкой заявятся домой после 23 часов, случайных гостей заберут в милицию якобы за нарушение паспортного режима, то в коридор залезут и утащат кипу старых польских журналов с эротическими фото на последней странице (порнография!). То еще какую-нибудь пакость вытворят. Так и представлялось, как звонят из гебухи в милицию и требуют обязательно найти на нас компромат. «Мы их (диссидентов) будем судить не за их политические взгляды, а за конкретные уголовные преступления», сказал как-то советский политический обозреватель Юрий Жуков. Вот так и действовали. Судя по всему, так действуют и поныне.

Георгий Янушевич.

И еще о КГБ

2008-08-13T09:05:00.000-07:00

Конечно, КГБ появлялся в нашей жизни и не только в связи с вышеупомянутым Йораном. Зловещая тень этой организации постоянно маячила на горизонте: то про кого-нибудь скажут, что, вроде, стукач, то близкого знакомого вызовут для беседы...

Мне вспоминается, как я испортил свою репутацию на работе. Этот маленький, но очень показательный эпизод случился в 1974-ом году. Тогда разразился громкий скандал с немецким канцлером Вилли Брандтом. Его ближайший помощник оказался сотрудником ГДР-овского "Штази", и Брандту пришлось немедленно уйти в отставку. В советских газетах этой внезапной отставке давали какое-то невнятное объяснение, и уж конечно ни о каких шпионах с Востока и речи быть не могло. Я же услышал об этой истории по "Голосу Америки", кажется, на польском языке, потому что польский "Голос" на наших широтах не глушили. Мы с Жорой поохали-поахали и подивились советской пронырливости и вероломству - все-таки Брандт так хорошо к СССР относился и такую свинью ему подложили!

НИПТИМЭСХ
Через несколько дней на моей работе в Институте механизации сельского хозяйства [НИПТИМЭСХ] была обязательная для посещения политинформация. Политинформации регулярно проводились во всех советских учреждениях, и на них сотрудникам растолковывали, как нужно правильно понимать политику советского правительства и международное положение. В нашем институте этим заданием ведали отставники. У нас было полно отставников, их пристраивали к нам после армии, потому что они могли выходить в отставку довольно еще молодыми и здоровыми. И все они, конечно, были правоверными членами партии.

В общем, на очередной политинформации одним из партийных отставников нам было заявлено, что Вилли Брандта вынудили уйти из-за происков врагов Советского Союза, которые никак не могли смириться с его хорошим отношением к нашей стране. Тут я, обычно дремавший на этих мероприятиях, очнулся и сказал, что все было совсем не так. Недолго думая, я изложил известную мне версию о том, что секретарь Брандта оказался нашим шпионом, и уйти немецкому канцлеру пришлось именно из-за этого. Да, кажется, еще сослался на "Голос Америки". Мои сотрудники раскрыли рты от изумления, а политинформатор растерялся и замолк - видимо, и от них скрывали то, что происходило в большом мире на самом деле. Но тут другой отставник, лысый, с бабьим лицом, непонятно чем у нас занимавшийся, вдруг вскочил и завопил, заикаясь от злости: "А вот это настоящая вражеская пропаганда! Это всякие "голоса" врут, а вы разносите! Это неправда, неправда!" Я смиренно умолк и не стал настаивать. До меня дошло, какую глупость я сделал! (Попозже я все же выложил своим заинтересовавшимся сотрудницам то, что еще знал про это дело.)

Мою неосмотрительную реплику тут же донесли до институтских идеологов. Некоторое время спустя, уже на собрании внутри отдела, наш начальник, Генрих Валентинович Агапов, который хорошо ко мне относился, сказал, не называя имен и глядя не на меня, а куда-то за воображаемый горизонт, что мы не должны верить всему, что слышим по всяким "голосам" и тем более не должны делать свои познания достоянием общественности. Пожаловался ли тот отставник моему начальнику непосредственно или наябедничал в вышестоящие инстанции по поводу идеологически разболтанных сотрудников отдела информации - я не могу знать. Думаю, что второе вернее, логичнее и в их стиле.

Мне запомнилась еще одна политинформация, уже в самом конце 70-х или начале 80-х. Я сидел тихонько, не высовывался, и, как мне казалось, незаметно для докладчика, листал каталог пластинок Schwann (это был период, описанный в рассказе "Пластиночные страсти). Но мне только казалось, что я незаметен. В середине лекции присутствовавший тут же наш начальник отдела кадров - а все кадровики были связаны с КГБ - вдруг громко заявил, что я веду себя вызывающе и читаю книжки, вместо того, чтобы слушать лекцию. Фамилия нашего кадровика, тоже бывшего военного, была подходящая - Шариков! Надо сказать, что присутствующие в комнате Шарикова не поддержали, послышались недовольные реплики, что не его это дело, и вообще чего он ко мне пристает. Кто-то из солидарности даже попросил у меня этот каталог и стал его демонстративно перелистывать.

Теперь мне припоминается последовательность событий. Конечно, Шариков взъелся на меня не просто так. Он уже знал, как со мной можно и нужно обращаться. И вот почему. За некоторое время до этого собрания, может быть за несколько месяцев до него, в нашу рабочую комнату вошла секретарша начальника Виола и сказала, что меня вызывают в отдел кадров. Я отправился, предчувствуя недоброе. И действительно, мое предчувствие меня не обмануло. В этой маленькой комнате меня уже ждал человек в штатском, высокий, выше меня, молодой парень, но уже растолстевший и с нездоровым опухшим лицом. Он представился куратором нашего института от КГБ и попросил Шарикова удалиться, что тот и сделал со злорадной гримасой на лице.

Женя, 1982 г.
И тут началась наша беседа. Она продолжалась без преувеличения четыре часа. Заглядывая в какие-то бумажки, мой собеседник буквально прошелся по всем моим иностранным знакомым: откуда я их знаю, что нас связывает, какие у нас общие интересы. Фигурировал там и Йоран, и мои английские друзья и даже старенькая госпожа Набокова-Сикорская, в общем, все люди, с которыми я состоял в переписке. Поразительно, но этот мужик чуть ли не цитировал мои письма! Он это делал не впрямую, но задавал такие вопросы, что мне было ясно, что это он мог узнать только из моей личной корреспонденции. Мне нечего было таить, ничего антисоветского в моих письмах не содержалось, поэтому я хоть и нервничал, что только естественно на любом допросе, но сохранял присутствие духа и рассудка. В какое-то время, часа два спустя, вдруг зазвонил телефон. По-видимому, мои сотрудницы заволновались, решили узнать, тут ли я еще. КГБ-шник ответил довольно резко, попросил не беспокоить.

Подробностей нашей беседы я не помню, конечно. Наверняка я говорил, что со всеми этими людьми меня роднит интерес к литературе и искусству, что и было почти правдой. Остальная же, непроизносимая, часть правды состояла в том, что люди, которые приезжают в СССР, хотят узнать о стране больше, чем им показывают официальные гиды, и потому всегда стараются обзавестись неформальными знакомыми, а мы, неформальные, всегда рады пообщаться с иными мирами. Когда мы подобрались к мадам Сикорской, КГБ-шник спросил меня, кем мне приходится Давид Вартанович Тер-Аванесян

[Я познакомился с Еленой Владимировной Сикорской, родной сестрой писателя Владимира Набокова, в доме моего отца, Д.В Тер-Аванесяна в 1971-ом году. Я часто заходил в дом к отцу и его семье, начиная со студенческих лет и до самого отъезда в Англию. Он был моим отцом фактически, но документально это нигде засвидетельствовано не было. Я был "дитя любви" - есть такое английское выражение "love child", романтизирующее противное слово "незаконнорожденный". В те годы Тер-Аванесян занимал высокую должность директора Библиотеки Академии Наук, был членом партии, периодически выезжал за границу, и я вовсе не хотел хоть каким-то образом повредить его карьере. Иметь сына, которого вызывают на допросы в КГБ, ему вряд ли хотелось бы, потому что это могло бы быть занесено в его дело и использовано против него при необходимости.]

Женя, Елена Сикорская, Давид
Тер-Аванесян и его супруга
Ида Михайловна. Начало 1970-ых

К тому времени наш разговор тянулся часа три. Я устал, но вместе с тем успокоился. На вопрос КГБ-шника о Тер-Аванесяне я не задумываясь ответил, что он просто мой хороший знакомый, друг семьи, которого я знаю с детства, а совпадение моего отчества с его именем есть всего лишь совпадение. Мой собеседник посмотрел на меня с ухмылкой: конечно, ему все было известно о моем происхождении, но что он мог сказать? "А кто же ваш отец? Неужели вы у мамы не спрашивали?"- поиронизировал КГБ-шник. "Нет," - я хорошо запомнил свой ответ, - "я не сентиментальный и никогда этим не интересовался." И остался очень доволен своей наглой ловкостью.
Так я совершил некий архетипный грех - отрекся от отца. (Позже я все же почувствовал, что гордиться тут нечем, и когда я в следующий раз был в доме у Тер-Аванесяна, мы с его женой Идой Михайловной решили, что лучше ему об этом моменте моего допроса не говорить. А может быть мы решили и вовсе ему не рассказывать об этом эпизоде, чтобы зря не волновать, сейчас не помню. Ей-то я все рассказал с порога.)

Но на этом допрос не кончился. Выслушав все мои ответы, в которых моему собеседнику, в общем, не за что было зацепиться, он попросил, чтобы я записал все это на бумаге, т.е. мои характеристики всех упомянутых иностранных граждан. Тут-то мне очень пригодилась совсем недавно прочитанная "памятка диссидента", тоненькая, в несколько страниц, брошюрка, изданная за границей, в которой давались советы о том, как вести себя на допросах в КГБ. И там было сказано, что, согласно советскому же законодательству, я ничего не обязан писать своей рукой. Об этом я и заявил моему визави: "я исчерпывающе ответил на все ваши вопросы, а писать ничего не буду, имею такое право". (Да и понятно, почему писать нельзя ни в коем случае: любая самая пустячная фраза, написанная для КГБ, пусть даже о том, что вы ничего не знаете, является доказательством СОТРУДНИЧЕСТВА, а этим вас всегда можно потом шантажировать.) Я уже настолько осмелел к тому времени, что даже предложил: "хотите, я вам буду диктовать, а вы пишите?" Что ему оставалось делать? Он согласился, я принялся повторять вкратце характеристики своих знакомых, а он что-то там чиркал по бумаге, заслонив ее от меня рукой. По-моему, рисовал цветочки.

Вскоре мы расстались. В отделе меня ждали переполошившиеся сотрудницы. Надо сказать, что они ко мне очень хорошо относились. Одна из них, наша машинистка, Зоя Семеновна, большая и грузная украинская еврейка, увела меня к себе в комнату, и там уже стояла наготове валерьянка, которую она меня заставила выпить. Как выяснилось позже, мои коллеги попросили заместительницу нашего начальника, Нину Жукову, позвонить в кадры и выяснить, что там со мной делают. Жукова мне сказала, что когда она позвонила, она узнала голос Сокуса - такова, оказывается, была фамилия нашего "куратора". (Я уверен, что он мне представился в самом начале нашего разговора, но, естественно, от волнения его имя тут же вылетело у меня из головы.) Мне только подумалось, что надо же быть в постоянном контакте с этим типом, чтобы узнавать его голос по телефону! Я-то его тогда увидел впервые. Очевидно, они проводили свои регулярные встречи, на которых докладывали о неблагонадежных, что ли?

Так гибла моя репутация на работе. Я уверен, что продержался на своем месте почти до самого отъезда в Англию только потому, что мой начальник мне симпатизировал. Как многие простые люди, он уважал знание языков, а я переводил им с английского, французского и польского. И чувствуя мою политическую неблагонадежность, даже старался уберечь от неприятностей.
Помню такой эпизод. Нашей библиотекой заведовала Алла Михайловна Соколова. Это была дама лет под пятьдесят со следами незаурядной красоты - особенно выделялись ее большие серые глаза - и бурно проведенной молодости. В то время, когда я ее знал, следов уже было больше, чем красоты, плюс отвратительный характер. Она постоянно с кем-то из нашей "информации" ссорилась и мирилась, сплетничала, говорила гадости про людей, обожала обсуждать чужие любовные интрижки, одним, словом, в ней бурлил климакс. В отделе ее не любили и были бы не прочь от нее избавиться, но за дурной характер не увольняют, а библиотеку она, по-видимому, содержала в порядке. Библиотека же считалась частью отдела информации.

Повод избавиться от Соколовой, наконец, подвернулся, но какой! В конце 70-х евреи еще вовсю продолжали уезжать из СССР. В нашем институте их было мало, но они были, и вот один из них по фамилии Гиммельфарб решил переехать на историческую родину. Уволили его сразу же или он сам ушел предварительно, я не знаю, не интересовался, но большого скандала не было, он как-то тихо исчез. Перед отъездом он устраивал прощальный вечер, который посетила и Алла Михайловна. Оказывается, сообщили мне всезнающие коллеги-дамы, у нее с отъезжантом когда-то был роман. Об отвальной Гиммельфарба тут же стало известно в нашем институте. КГБ следил за отъезжающими, и дружба с ними считалась пятном на биографии. Вот этим пятном и решило воспользоваться начальство. Потихоньку, втайне от самой виновницы, подготовили собрание отдела, и уже было известно, что на этом собрании Аллу Михайловну выгонят за идеологический промах. Ну как же, начальник библиотеки считался работником идеологического фронта даже в институте механизации сельского хозяйства! Узнав о готовящейся акции, я начал выражать возмущение. Это же так по-человечески понятно, женщина пошла проститься со своим бывшим любовником, причем тут политика? Очевидно, моя защита Соколовой в этих дебатах, - а отдел только и жил этими пересудами несколько дней - дошли до начальника, и он передал через кого-то из наших, чтобы на собрании я сидел за шкафом и молчал.

Стыдно признаться, но именно так я и сделал. В назначенный час Алла Михайловна впорхнула в нашу комнату, ни о чем не подозревая. Все сидели с напряженными лицами, а она начала, по своему обыкновению, тарахтеть, отпускать какие-то шуточки насчет отдельских собраний. Тут начальник ее прервал. Он сказал, что мы собрались обсудить поведение нашего сотрудника Аллы Михайловны Соколовой и изложил суть дела - пошла прощаться с изменником родины, допустила непростительную идеологическую промашку, что-то еще в этом роде. Больше я не помню, не помню, выступал ли еще кто-нибудь, присутствовал ли кадровик, было ли голосование. Единственное, что помню, это то, как Алла Михайловна смолкла, покраснела и, видно, сразу поняла, что дела ее плохи. Начальник сказал, что она не может дольше оставаться в институте. Она пыталась как-то возражать, но мы знали, что решение уже принято. И она знала. А я так и просидел мышью за шкафом. Когда все кончилось, кто-то из сотрудниц подошла ко мне и как бы в утешение начала говорить, что нечего мне расстраиваться, что Алла сама виновата, и что слава богу, что ее больше у нас не будет. Стыдно, стыдно вспомнить. Простите, Алла Михайловна, хоть я терпеть вас не мог, как и все.

Мой последний конфликт с КГБ был как бы заочный. Все те годы, когда я переводил про сельхозмашины, я все же старался заниматься чем-то поближе к своей основной специальности кино- и театроведа. В частности, тогда я общался с известной балериной Кировского театра Любовью Кунаковой и кругом ее почитателей, и как-то возникла идея сделать о ней телевизионную передачу. Одна из моих сокурсниц, Таня Зельманова, работала на телевидении, я предложил ей эту идею, и она ее поддержала с энтузиазмом. Я начал готовить некие наметки сценария, обсуждал их с самой Кунаковой, ее хореографом. И вот я в очередной раз позвонил Тане, и мы договорились о встрече в редакции телепрограмм, чтобы подумать вместе, как продвигать передачу. Но когда я приехал на телевидение, Таня вывела меня в коридор и рассказала нечто совершенно неожиданное: к ней приходили из КГБ и отсоветовали сотрудничать со мной. Не помню точно, какие порочащие сведения обо мне они привели, но там было упомянуто мое общение с иностранцами. Уж не думал ли КГБ, что я организовывал еще один балетный побег? И как они проведали о готовящейся передаче, которая была еще в самом зародыше? Никогда ведь не узнать теперь, хотя мне было бы любопытно почитать, что написано в моем досье. И кем. Увы, наши досье так же недоступны сейчас, как были и тогда.

Хочу еще добавить, что и атмосфера в среде, в которой я вращался - творческой и околотворческой интеллигенции - тоже была сильно отравлена КГБ-шными миазмами. Люди подозревали друг друга в стукачестве, это становилось популярной темой разговоров. Помнится, такой случай в Москве: как-то стало известно, что один наш общий знакомый побывал в гостях в дипломатическом заповеднике на Кутузовском проспекте, забыл там шарфик, и на следующий день или в тот же вечер отправился обратно забирать свой шарфик. Сейчас кажется - ну и что такого? А тогда это был совершенно дикий, безрассудный поступок, потому что ни один шарфик в мире, будь он хоть от Гермеса, хоть от Диора, не мог стоить стопроцентной вероятности быть остановленными КГБшной охраной. То есть, парень явно должен был получить разрешение на то, чтобы вернуться в дипкорпус. А раз так, продолжала логическая цепочка, он являлся сексотом - секретным сотрудником, и, соответственно, общения с ним нужно было избегать. И я помню, как я видел этого Юру на вечеринке в Москве в последний раз и как ему там дали понять, что при нем откровенных разговоров не будет. Не прямо так, в лицо, а скорее умолчаниями, отводя глаза. Но он все понял, сник и вскоре ушел, не прощаясь.

В театральном институте, где я учился, бытовало мнение, что на каждом курсе должен быть один-два стукача, такова разнарядка, и, кажется, в течение всех пяти лет учебы мы пытались выяснить, кто же они. Кажется, так и не пришли к какому-то определенному выводу, хотя наверняка они были. Если подумать, то про всех моих знакомых говорили в какое-то время, что он/она стукач/ка. Под конец дошла очередь и до меня, и Лена Маркова, ныне известная театроведка, с которой мы переводили книгу о пантомиме, как-то поведала мне: ее предупредили друзья, что со мной нужно быть настороже, потому что у меня много знакомых иностранцев, и при этом я как бы не имею заметных неприятностей с органами, а это две вещи несовместные, это странно, это подозрительно и т.д. Когда слышишь такое про себя, тебе смешно - ведь так очевидно, что я ну никак не могу быть стукачом! А вот поди же!

(Мне сейчас пришло в голову, что наверно в той браваде, с которой я рассказывал своим знакомым о допросах в органах или задержаниях, было не только безрассудство и мальчишество, а еще и подсознательное желание доказать, что раз меня "таскают", то уж подозревать меня в сотрудничестве с НИМИ никак нельзя.)

Заканчиваю. Через неделю-две после вышеупомянутой четырехчасовой "беседы" на работе, я был в гостях у знакомой киноведки. Мы пили чай, как было принято в советские годы, на кухне. Присутствовала еще неизвестная мне дама очень породисто-интеллигентного вида. Наша хозяйка была под впечатлением от фильма-ужаса Романа Полянского "Жилец". Она только что посмотрела его на закрытом просмотре в Доме кино и подробно нам его пересказала. Ее гостья отнеслась к фильму скептически и восторгов хозяйки не разделила, сочла его надуманным, из жанра "с жиру бесятся". И тут выступил со своей историей я - "а меня недавно КГБ допрашивало," - и подробно изложил беседу с "куратором", которая тогда еще была совсем свежа в памяти. Когда я закончил, гостья воскликнула: "Вот ЭТО и есть настоящий ужас! А что ваш Полянский? Глупости одни."

Евгений Янушевич

Пластиночные страсти

2008-04-17T10:22:00.000-07:00

Евгений Янушевич
В середине семидесятых во мне проснулся интерес к опере. Я думаю, что искру заронил замечательный преподаватель Виктор Боровский, у которого я, студент театроведческого факультета Института театра, музыки и кинематографии, прослушал курс истории оперы. Всерьез же этот интерес пробудился немного позднее, и что дало ему толчок, я не берусь сейчас определить. Впрочем, классическую музыку я любил всегда, и вот дошла очередь до вокала.

Тогда я был равнодушен к русским операм, за исключением "Пиковой дамы", которая и по сей день моя любимая. Хороших же записей зарубежных опер было немного, а если и были, то на русском языке, что меня не устраивало. Но в семидесятые годы - так уж совпало - стали появляться записи с зарубежными исполнителями. Их было мало, и если уж выходил один вариант "Летучего голландца" или "Сомнамбулы", будьте уверены, что второго ни за что не дождетесь. Оперы продавались в стандартных коробках, краткое содержание печаталось прямо на внутренней стороне коробке или на листике-вкладыше, и ни о каком либретто, да еще на нескольких языках, не приходилось и мечтать. Качество пластинок тоже было очень ненадежное. Правда, стоили они дешево, рубль или полтора за пластинку, в зависимости от плотности конверта.

Сергей Дунаевецкий и Женя
И тут мне повезло. Вернее, нам, потому что в то время у меня был близкий приятель в Москве, Сережа Дунаевецкий, который тоже воспылал страстью к вокалу практически одновременно со мной. В общем, повезло нам обоим. В то время в Москве околачивался американец, преподаватель русского языка из известного, в частности, своим отделением славистики университета в Блумингтоне. Он привез в Союз на практику группу студентов-славистов. Где, когда и при каких обстоятельствах мы познакомились с Лавриком - так он русифицировал свое имя Лоуренс, Ларри, - я сейчас не помню, да это и неважно. Он провел в Москве пару месяцев, приезжал со студентами и в Ленинград на несколько дней. В общем, за это время мы все сдружились.

Lawrence Richter, конец 1970-х годов.
Вернувшись домой в Блумингтон, Лаврик рассказал о нас своему знакомому, господину Башнеллу, у которого в Блумингтоне был магазин классических пластинок. И вскоре этот господин Башнелл написал мне письмо (к тому времени я уже довольно прилично знал английский), в котором предложил нам такую коммерческую сделку. Он нам будет высылать американские диски в обмен на советские. Обмен должен был производиться из расчета один полноценный американский диск за три советских. Вот уж поистине предложение, от которого нельзя отказаться! Было решено, что мы будем отсылать ему каждый по 12 пластинок в месяц, а он нам - две посылки по 12 пластинок в три месяца.

Чтобы облегчить ему жизнь, было решено, что все будет поступать на мой адрес. Почему он не высылал сразу 24 пластинки одной посылкой? Тут дело было в советской таможенной пошлине, которой облагались пластинки из капстран. Если пластинок было меньше 12-ти, пошлина была 5 рублей за пластинку, но если их было больше, то пошлина удваивалась. Для меня пошлина и в 5 рублей была непомерно велика - ведь моя зарплата переводчика в Институте механизации сельского хозяйства была 120р. в месяц, то есть примерно 90 р. чистыми. Наскрести 60 рублей, чтобы выкупить посылку, пусть и не каждый месяц , мне было очень трудно и часто приходилось одалживать деньги у добросердечных сотрудниц. Поэтому мы и попросили Башнелла высылать свои посылки с надежным интервалом , чтобы они не оказались на таможне одновременно. Как-то раз такое все же произошло, пошлина взлетела до небес, но я как-то выкрутился. Не выкупить посылку - такое в сознание не умещалось.

В основном Башнелл заказывал редкости, вроде симфоний Глазунова или Кабалевского, по-видимому, то, что его конкретно просили достать университетские исследователи русской и советской музыки. Очевидно, у него были и каталоги фирмы "Мелодия" (других фирм в СССР тогда не существовало), потому что все его заказы сопровождались номерами записей. Но в нашей стране тот факт, что пластинка имелась в каталоге, вовсе не означал, что ее можно было легко найти в магазине. Чтобы набрать необходимые 12 пластинок в месяц, мне приходилось не только обходить все пластиночные магазины в центре Ленинграда, но и объезжать окраинные универмаги - пластиночные отделы имелись во всех. Порой и это не помогало. Тогда я добавлял несколько пластинок наугад, но Башнелл, очевидно, их пристраивал, потому что никогда не выражал неудовольствия. В Москве выбор был получше.

В свою очередь он периодически высылал нам каталоги пластинок Schwann, по которым мы делали свои заказы. Эти каталоги стали нашей Библией! Их толщина, и, соответственно, выбор музыки, казались невероятными. Нельзя было себе представить, что где-то есть страна, в которой такое количество записей можно просто купить, а не "достать". Но поскольку наш выбор был ограничен 12-ю пластинками, а хотелось, естественно, все и сразу, сладостные муки - что заказать на этот раз? - терзали наши души. Мы писали друг другу письма ежедневно, буквально ежедневно, обсуждая свои дезидераты.
Мне приспичило иметь все "Кольцо Нибелунгов" с Караяном, но ведь три его части, не считая "Золота Рейна", состояла из пяти дисков каждая! Значит, на все остальное в этом заказе останется только семь! Тут же начиналось страстное письменное обсуждение, стоит или не стоит этого делать, перелистывание страниц Schwann'а, чтобы понять окончательно, чего я больше хочу - "Норму" с Сазерленд, "Силу судьбы" с Леонтиной Прайс или все-таки караяновскую "Гибель богов". Помню, что в конце концов я собрал полностью "Кольцо" и никогда об этом не пожалел. Как, впрочем, получил и "Семирамиду" и "Силу".

Но ведь западные пластинки не только несли высококачественные записи божественных звуков, их литературное и полиграфическое оформление было на том же уровне. Помню, как меня поразила коробка "Ариадны на Наксосе" Рихарда Штрауса. Для обложки была взята, кажется, картина Тинторетто, и такому качеству печати могли бы позавидовать художественные альбомы советского выпуска. Часто внутри коробок пластинки не только были в бумажных конвертах с целлофаном внутри, но еще и переложены квадратами тонкого пенопласта. После грубого картона блеклых советских обложек, это впечатляло! Скажете - не важно? Важно! В этом не только расчетливое стремление поярче упаковать товар, чтобы лучше продавался, а прежде всего, хочется верить, уважение к творцам, композитору и исполнителям. Не говорю уж о том, что в каждой коробке имелся буклет с либретто на нескольких языках и подробным музыковедческим исследованием о композиторе, опере и исполнителях.

Эта эйфория продолжалась несколько лет. Мой двоюродный брат Георгий наблюдал за ней с иронией и как-то даже спародировал нашу ежедневную корреспонденцию, написав Сереже письмо от моего имени ( наши почерки были довольно похожие) о том, что якобы произошла трагедия: большой английский словарь упал на проигрыватель и сломал драгоценную пластинку. Очень смешное и правдоподобное письмо, однако подделка была уличена тут же, потому что там были какие-то неточности в названии пострадавшего диска.

Конечно, я не мог себе позволить ни ежемесячные расходы на отправляемые мной пластинки, ни тем более платить 60 рублей за то, чтобы получить посылку. Мне надо было какие-то из них продавать. А делать этого жуть как не хотелось! Найден был следующий выход из положения. Полноценной пластинкой считалась такая, которая стоила в те времена 8 долларов. Но были и фирмы (например, Seraphim, отделение фирмы Angel), которые выпускали дешевые пластинки, по 4 доллара, и их Башнелл предложил считать две за одну. Я заказывал одну или две дешевых, рассчитанных на продажу (в Союзе их можно было продать за 20-25 рублей), и таким образом возмещал свои траты, почти не урезая количество заказов для себя.

Кое-кто из завистников обвинял меня в спекуляции, но я с этим не согласен. Спекулировали те, кто перепродавали товары из советских магазинов. То, что продавал я, в магазине купить было невозможно, и официальной советской цены на западные пластинки не было. А кто определит цену тем усилиям, тому времени, которое приходилось тратить на поиски заказов Башнелла?

Наш обмен продолжался года три, до тех пор, пока сначала Сережа, а вскоре и я, не уехали за границу насовсем. Живя в Лондоне, я постоянно пасся в магазинах пластинок с их бесконечными рядами и головокружительным выбором записей. Я мог купить все, что хотел, или заказать тут же в магазине, если того, что я искал, не было в данный момент. Мог планировать и откладывать на потом. Но никогда уже я не испытал того волнения, той радости открытия, того почти эротического наслаждения, как в те далекие годы, когда я зимним вечером бежал с почты домой, прижимая к груди тяжелую растаможенную коробку и еще не знал, какие именно сокровища она таит.

Евгений Янушевич

Георгий Янушевич: В 1983 году Женя уехал на постоянное место жительство в Англию, но всю свою коллекцию пластинок увезти не смог, такая она была большая. Осталась огромная тяжелая коробка с пластинками. Когда год спустя, в 1984-м, я уезжал на ПМЖ во Францию, то мне было сказано, что эту коробку я должен взять с собой, т.к. «другого такого случая не представится». У меня своих вещей была тьма, ведь уезжал насовсем, а тут еще эта неподъемная коробка, самая тяжелая вещь из всего моего багажа. Что ж, повез. Ехать до Парижа пришлось с пересадкой в Кёльне. Выгрузился на платформе в Кёльне, оказался, между прочим, впервые в капстране. Что делать, как тащить этот груз на вокзал через подземные переходы? Стояли тележки для багажа, но в них надо было вставить монетку, уже не помню – 1 или 2 немецкие марки. Где ее взять? И тут я решился на то, чего никогда в жизни не делал. Я попросил у проходящих мимо немецких людей 1 или 2 марки, просто как бомж какой-то. Мне вежливо и любезно деньги дали, я взял тележку, загрузился и отправился в здание вокзала. Через некоторое время Женя приехал в Париж и забрал свои драгоценные пластинки. Прошло какое-то время, появились компакт-диски, и нашим коллекционерам эти виниловые пластинки оказались ненужными. Их выбросили…

Зима, лёд, холодильник.

2007-01-14T06:22:00.000-08:00

Колоничка зимой. 70-е годы.
Раньше не было никаких холодильников. Для длительного хранения большого количества продуктов использовали погреба, которые весной заполняли льдом. Лед брали на водоемах. Очень давно, в конце 1950-х годов, мы, дети, часто наблюдали за этой процедурой в Пушкине, на Колонистском пруду. Зимы тогда были морозные, лед толстый. Рабочие распиливали лёд на квадраты, примерно 5 на 5 метров. На такую плавающую квадратную льдину можно было встать и покачаться. Потом такой квадрат вытаскивали ломами и, кажется, делили на более мелкие куски. На лёд озера заезжали грузовики, к кузову приставлялись доски, и глыбы льда с помощью тросов затаскивали на машину. После этого на озере оставались большие квадратные полыньи, и пока они не замерзали, вокруг них устанавливали предупреждающие знаки.

Из воспоминаний Виктора Писарева, жившего в Пушкине в 1920-е годы: "Весной лёд на пруду резали и вывозили для набивки погребов. Было интересно наблюдать, как под предварительно обколотую льдину подводили сани, потом их дружно вытаскивали с прозрачной глыбой льда".
Нарезка льда и вывоз его на санях.

>

Я не помню, как хранили продукты в домах летом, особенно в жару. Вероятно, вообще не покупали ничего скоропортящегося. В холодное время года всё выносили в коридор. На продукты покушались кошки, поэтому на крышки кастрюль с супом клали тяжелые предметы, булыжники. Всё равно кошки иногда сбрасывали крышки и вытаскивали мясо. Впоследствии у нас в коридоре появился шкафчик, куда и складывали всё съестное. Бóльшую часть года он и был нашим холодильником. (А хлеб и булку, чтобы они не черствели, хранили в комнате в большой кастрюле с крышкой.)

Кроме того, продукты вывешивали в сетке-авоське за окно. Почти в каждом окне у форточки висела такая сетка или сумка. Продукты в сетках, правда, нужно было тщательно заворачивать, так как их могли склевать птицы.

Первый холодильник у нас появился в середине 60-х годов – большой и массивный, кажется, Ереванского завода. Одновременно он служил кухонным столом. Работал отлично и простоял у нас до 1984 г., т.е. около 20 лет. Только дверца со временем стала неплотно закрываться, и приходилось ее подпирать тяжелой гирей.

Дом зимой.

2006-12-13T09:43:00.000-08:00

Примерно 1959 г. Привезли ящик
для двух газовых балонов.
Когда я читаю в газетах или вижу по телевизору репортажи о том, что где-то сгорел старинный собор или иное, казалось бы, несгораемое сооружение - чему там гореть, одни камни ведь? - мне всегда вспоминается наш деревянный дом в Пушкине. Вот уж кто, можно сказать, напрашивался на пожар, ан нет, выстоял до самого нашего отъезда, да и потом погиб не от огня.

Это был довольно большой деревянный дом в два этажа, построенный в конце 19-то века. Квартир с отдельными входами было четыре - две на первом этаже и две наверху, - но, как и повсюду в СССР, квартиры превратили в коммунальные, благодаря чему дом мог вместить пять-шесть семей. Мы делили кухню с еще одной семьей, которая - втроем, а потом и вчетвером - занимала одну комнату. У нас же было две смежных комнаты с дровяной печкой (см. главку "Сараи, дрова"). В доме были водопровод и канализация, но, конечно, о горячей воде не приходилось и мечтать. Для мытья посуды, стирки и прочего воду нужно было греть на газе, который мы получали в баллонах. Один баллон стоил 1 рубль 60 копеек. Их нужно было заплатить в сберкассу, и через несколько дней специальная служба привозила баллон с газом, которого хватало на месяц. На самом деле баллонов было два. Один был подсоединен к трубке, подававшей газ на наш второй этаж, а другой баллон стоял рядом в специальном металлическом шкафчике во дворе у лестницы. Когда газ в одном баллоне заканчивался, мы сами подсоединяли трубку ко второму баллону, и вот тогда и надо было платить, чтобы привезли новый полный баллон. Эта система работала хорошо, и я не помню случаев, чтобы мы оказались бы без газа. Удивительно, что за все это время никаким хулиганам не пришла в голову мысль поджечь баллоны и посмотреть, что будет.

Пока дом был заполнен жильцами, в нем было тепло: он был добротно сделан, его бревна не гнили. Все проблемы начались тогда, когда семьи стали получать новое жилье и выселяться, а новые жильцы больше не въезжали. Я не помню, в какой последовательности и как долго это происходило - наверняка несколько лет, - но в конце концов я и Жора остались в доме одни. Вот тут и начались проблемы. Опустевший нижний этаж перестал отапливаться, а это значило, что зимой в сильные морозы вода в трубах замерзала. Смутно помню, как я спускался на пустой первый этаж и поливал там замерзшие трубы кипятком или заливал кипяток в замерзшую раковину на нашей кухне. В общем, водоснабжение всегда удавалось восстановить. Зимой на ночь воду в кухонном кране вообще не закрывали, поскольку все же проточная вода замерзает медленнее. Из щелей в наших комнатах снизу поднимался холодный воздух, и мы заделывали их замазкой, клали какие-то коврики, но это мало помогало. Чтобы хоть как-то облегчить положение, в выселенную квартиру под нами притащили некую конструкцию типа решетки из металлических прутьев и подсоединили ее к электропитанию. И эта штуковина, бывшая постоянно под напряжением, грела комнату и хоть немного отодвигала неизбежное замерзание водопровода. Такое можно было делать еще и потому, что в условиях советской безалаберности никто не позаботился о том, чтобы перекрыть подачу электричества в квартиры, из которых все выехали. Мы не преминули воспользоваться этой оплошностью жилконторы и на своем этаже: длинный провод подавал нам бесплатное электричество из соседней квартиры, питавшее наш постоянно включенный электрический обогреватель (еще один пожароопасный прибор!). Надо учесть при этом, что проводка в доме была крайне ветхая, никогда не чинилась, но, тем не менее, работала исправно. Разве что иногда вылетали пробки, но с этой простой операцией - поставить новый жучок - я легко справлялся сам.
Газовый балон.

Вот так мы и прожили несколько последних зим в доме на Московском шоссе. Есть, есть какая-то сила провидения, которая решает, чему быть. Мы не только ни разу не испытали ничего и близко похожего на пожар, но нас и ни разу не ограбили, хотя по советским меркам в доме было чем поживиться – у нас было много книг и иностранных пластинок. Замки были чисто условные, грабителя они не остановили бы, но, видно, у дома был свой ангел-хранитель.

Евгений Янушевич.

Керосинка.
Но до 1960 года не было никакого газа, были керосинки, которые потом сменили более совершенные устройства – керогазы. Керосинка, существовавшая, видимо, с начала ХХ века, была устроена на простом принципе - там был резервуар для керосина и два фитиля. В откидном корпусе имелось окошко из слюды, через которое можно было следить за тем, как горит огонь. Помню, что слюду для этого окошка было не так просто купить, ее с большим трудом доставали. У нас на кухне были две керосинки – наша и соседская. Нагревалось и варилось на них всё очень медленно и, кроме того, все кастрюли и чайники были сильно закопченными. Естественно, нужен был керосин. За ним ходили в керосинные лавки, которые в Пушкине сначала располагались в бывших сторожевых будках у ворот некогда существовавших богатых усадьб. Впоследствии открылись хозяйственные магазины, где продавался среди прочего керосин. Стоил он недорого, кажется, 55 копеек за литр по-старому, или 5-6 копеек по-новому (после 1961 г.). За керосином ходили с бидоном на 5 литров. Бидоны – наш и соседей – стояли в коридоре. В кухне была воронка, нужная для заливания керосина в керосинку. Иногда было неясно, сколько осталось керосина и, чтобы замерить уровень, в отверстие заливки опускали скрученную в трубку газетную бумагу. Я не помню, как умудрялись нагревать на керосинках большие количества воды, например, для стирки или мытья детей.

Позднее, в конце 50-х, появились керогазы. В отличие от керосинки, там был круглый цилиндр, в котором происходило расщепление и горение керосина. Керогаз, конечно, был более совершенным нагревательным прибором. Он уже не коптил, однако создавал своеобразный чад, распространявшийся на всю кухню. Вместе с керогазами появились и так называемые чудо-печки – круглые кастрюли с застекленным верхом, в которых пекли пироги и прочую выпечку.
И керосинки, и керогазы стояли в кухне на кирпичной дровяной плите, покрытой клеенкой. Но в некоторых случаях плиту растапливали и пользовались имевшейся там духовкой. Приблизительно в 1960 году плиту разобрали, кирпичи выбросили. Вместо нее установили плиту газовую, и это было тогда в диковинку.

Вторые рамы.

2006-12-10T08:01:00.000-08:00

Когда мы жили в нашем старом деревянном доме на Московском шоссе, то каждую осень, примерно в последнюю неделю октября, нам приходилось вставлять вторые оконные рамы. Казалось, что так и будем всё время жить в этом доме и так и будем каждый год дважды заниматься рамами – осенью вставлять, весной вынимать. А вот теперь приходится вспоминать с трудом, как это было.

С весны вторые оконные рамы хранились на чердаке – наши и всех жильцов дома. У нас было три окна и, следовательно, шесть рам. На торце рамы были надписаны, значилась фамилия владельца, а также примерное указание расположения – «юг», «север». На чердаке рамы покрывались толстым слоем пыли и грязи. Поэтому сразу после того, как их сносили вниз, их тщательно мыли и протирали. Но перед этим занимались первыми, наружными рамами. Их тоже мыли и протирали, потом замазывали щели и дыры замазкой и заклеивали полосками бумаги. Я точно не помню, но, кажется, давно, в 1950-х годах, специальная бумага для заклейки окон в виде рулонов еще не продавалась. Полоски сами нарезали из бумаги, иногда из газет. Потом появились рулоны бумаги для заклейки окон, но без клея. Клей крахмальный готовили сами.

Замазав и заклеив первые рамы, приступали ко вторым. Как правило, они с трудом становились на место, приходилось долго с ними возиться, вколачивать на место молотком. В конце концов, и их замазывали и заклеивали. Между рамами клали вату. В некоторых семьях было принято посыпать эту вату между рамами разными блёстками, класть поверх что-то блестящее, какие-нибудь ёлочные украшения. Мы этого не делали.

Итак, вторые рамы вставлены. В комнате сразу становилось как-то по-другому. Вид другой, а, главное - теплее. Говорили: «Покров – натопи избу без дров». Т.е. утепли ее.

Одно из наших окон с двойными рамами. 1970-е годы.

Кондрица. 1957 год. Сад Пресвятой Богородицы.

2006-02-27T10:57:00.000-08:00

Кишинев. Арка.
В 1957 году после отдыха в Алуште мы с мамой приехали в Кишинев. В то время там дома была только бабушка. Меня впервые решили отправить в пионерский лагерь, в Кондрицу Страшенского района, в километрах 30 от Кишинева. Путевку туда было достать трудно, но тетя ее достала через Академию наук МССР - аж на два срока. Предполагалось, что мне там будет очень хорошо и что я там даже поправлюсь. Взрослые посчитали, что мне нет смысла сидеть в пыльном Кишиневе на попечении одной бабушки. Вроде бы и я был внутренне согласен на это, хотя некоторое беспокойство имелось. Что такое пионерлагерь? Обе составляющие этого слова были мне малоприятны.

Ну вот, в одно прекрасное июльское утро я встретился в условленном месте с девочкой Леной Пелях, направлявшейся в тот же лагерь, и сопровождающими ее взрослыми, и мы поехали на «Москвиче» в Кондрицу. Помню шоссе, широкие просторы Молдавии, ветерок из приоткрытого окошка.
Пионерлагерь Кондрица и озеро перед ним.

Приезжаем. Первое, что бросается в глаза, это высоченная монастырская стена и ворота в ней. Проходная, железная дверь. Документы и оформление. Имя, фамилия. «Сейчас мы тебя отведем в комнату, где ты будешь жить». Обед будет тогда-то. Отвели в небольшие одноэтажные строения, я оставил чемоданчик под кроватью и пошел осматривать территорию. На большом возвышении была заколоченная церковь, но к ней, кажется, даже никто не пытался подниматься. Была еще одна закрытая церковь, много могил вокруг нее. Ряд служебных помещений, явно монастырских, переделанных под нужды пионерлагеря. А главное – весь лагерь был обнесен мощной высокой стеной, которую, как сразу же стало понятно, перелезть было невозможно. Всё, попался, выхода нет, вернее есть, но только с разрешения и через проходную, и группой, и строем…

Вот так я и бродил по территории, осваивался. Осмотрел монастырское кладбище, нашел там удобное местечко у одной красивой могилы на пригорке, надгробие было (впоследствии скажут – он в Бога верит, потому там и сидит), и решил, что это будет мое место, здесь я буду сидеть. Это будет мой пассивный протест в виде неучастия в происходящем.
«Ударили молотком об рельс у штабного барака. Прерывистый звон слабо прошел сквозь стекла и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать». Нет, не совсем как у Солженицына, но всё же ударили молотком об рельс, позвали к обеду. «Перед столовой сегодня - случай такой дивный - толпа не густилась, очереди не было. Заходи». Примерно так. Тем не менее, большинство детей веселилось и резвилось. Во всяком случае, в лагере им явно нравилось. Та же Леночка Пелях, что ехала со мной, впоследствии всем восхищалась. Это они через пятьдесят лет, когда появится Интернет, на одном сайте создадут рубрику с фотографиями «Наше счастливое пионерское детство в Кондрице». Ну что было делать? Первое – это писать письма «на волю» и требовать, чтобы меня срочно забрали. Итак:

Дорогая бабушка!
Только что был завтрак. Бабушка, мне здесь не нравится. Кормят плохо, один (?) раз в день, мало. Всё холодное. Не высыпаюсь. Засыпаю в 12, а встаю в 7. У меня даже болит голова. Сидим за решеткой и смотрим на волю. Поход будет только один. Приехал ли Женя с мамой? Пусть они приедут в воскресенье 7 июля [1957] ко мне. Возьми меня из этой «Кобрицы» числа 20-го июля (смена 27/VII). Не дай бог остаться на 3-ю смену. Я думаю, что я не поправлюсь и похудею. Пришли мне 4 конверта. Ж.

Поход был действительно - один. Строем, по двое, всех вывели в лес, отлучаться от колонны не разрешали, шаг влево, шаг вправо… прогулялись – и вернулись – через проходную. Около лагеря-монастыря было озеро. Нас на него тоже один раз выводили. Но купаться разрешали только по одному и, кажется, в сопровождении взрослых, точно не припомню. Там же, около озера, однажды устроили беседу с заезжим агитатором. Кое-что запомнилось. «Так, ребята, как вы думаете, война закончилась или нет? А? Так вот, я вам скажу, война не закончилась. Она продолжается. Ее ведут против нас страны капитализма, которые…» и т.д. Потом он перешел на атеистическую пропаганду, стал рассказывать про ужасы, которые творят сектанты (детей закапывают живьем, отравляют колодцы). Не помню, к чему относился сюжет с конфетами с напиханными в них мелкими иголочками с целью убийства детей, но он точно был. Очевидно в воскресенье, в день посещений, я писал:

Дорогие тётя, бабушка и Женя!

Я сегодня ждал вас целый день. Почему вы не приехали? Приезжайте ко мне в среду 10 июля и заберите меня обязательно, обязательно!!! Здесь очень плохо!!! Не знаю, проживу ли я здесь еще неделю. Приезжайте как можно скорее!!! За эти дни в лагере я похудел на 2 кг. Не высыпаюсь. Хочу кушать. До свидания. Жоржик.

Надо сказать, что таким я был там не один. Однажды разрыдался мальчик молдаванин, почти не знавший по-русски. Он что-то причитал по-молдавски. Привели человека, знавшего язык, мальчику оказывали психологическую помощь. Потом у нас образовалась группка диссидентов. С ними я и проводил время. Мы осуждали порядки в лагере, критиковали руководство, расписывали друг другу прелести свободной жизни в городе, когда можно неограниченно гулять во дворе и вообще где угодно, обсуждали варианты побега. Кто-то рассказывал об удачных случаях побега, когда кому-то удавалось за ночь дойти пешком до города и оказаться дома. Большинство считало, что лучше всего смыться во время организованной прогулки или купания, спрятаться в лесу, а с наступлением темноты начать продвигаться по шоссе в сторону Кишинева. Со временем тема побега становилась всё более захватывающей.

Было одно хорошее событие. В какой-то из дней приехало кино, на стене церкви натянули экран, все расселись вокруг. Показывали «Карнавальную ночь» Э.Рязанова, она только-только вышла. Хороший фильм. Я и сейчас его с удовольствием пересматриваю.

Воскресенье, день посещений. Все ожидали этого дня и я особенно. Нужно было, чтобы приехала тётя и нужно было во что бы то ни стало ее уговорить забрать меня обратно в город. После долгого ожидания наконец распахнулась дверь и я ее увидел – она приехала. Помню только, что уговаривал я ее долго, она встречалась с воспитателями и руководителями, о чем-то с ними говорила. И помню только тот радостный момент, кода я уже точно осознал, что в лагере не останусь, что «раз уж он так не хочет тут находиться, то ничего не поделать, придется его забрать». Кто-то из воспитателей: «мы взяли его под особое наблюдение, мы не могли понять, почему ему здесь так не нравится, в то время как все остальные дети…» Как бы то ни было, тёте теперь предстояло где-то расписаться, мне - сложить вещи, и уже скоро мы неслись по шоссе в маленьком автобусе в Кишинев.
Кондрица. Церковь Пресвятой Богородицы.

Между тем, Кондрица сейчас включена в туристический маршрут по монастырям Молдавии, это место опять стало известным и почитаемым. Тогда я ничего этого не знал.

«Сад Пресвятой Богородицы» - так назвал свою обитель нынешний настоятель Кондрицкого монастыря архимандрит Филарет. Каждому живущему здесь хватает тишины, духовной и материальной пищи, покоя и умиротворения. Предание гласит, что основал монастырь гайдук Кондря. На старости лет он пришел к живущему в этих местах монаху и исповедался. За большие грехи, которые он сотворил, промышляя разбоем, ему был дан канон - Кондря должен был найти сухой пень и поливать его, принося воду во рту. Монах сказал, что если случится чудо, пень прорастет, выпустит зеленые ветки, значит, Бог прощает грехи гайдука. Дошедшее через века сказание утверждает, что чудо произошло. На месте, где зазеленел пень, Кондря построил деревянную церковь.

«Монастырь Кондрица, построен в 1783 году в княжестве Молдова. В 1820 г. там возводится каменная церковь «Св. Николай», в 1891 г. построена церковь «Успения Божьей Матери». С началом повального закрытия монастырей после советской оккупации Кондрицкую обитель закрыли одной из первых - осенью 1947 года. Тогда в ней проживали почти 60 монахов. Часть монашествующих расселили по еще действующим монастырям, немощных отправили в дома престарелых, молодежь определили на работу в колхозы. На месте монастыря была организована лесная школа, зимняя церковь превращена в клуб, летняя - в склад ядохимикатов. Через 12 лет здесь открыли пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской. И лишь в 1993 году монастырь вернули его законным владельцам. То, что получили монахи обратно, трудно передать словами. Но они не опустили руки и верят в возрождение и процветание обители. Когда-то монастырь владел тремя озерами, двумя мельницами, лесами и виноградниками. Сейчас он живет доходами со своей фермы, пожертвованиями прихожан, торговлей".

Рядом находится резиденция президента Молдавии «Кондрица», туда приезжают главы разных государств. Всё изменилось с тех времен.

Я в лодке на Комсомольском озере в Кишиневе. 1958 год.

Побывал в Кондрице в этом (2009) году. Кое-что узнал. Фото - здесь.

Георгий Янушевич

Путешествие Брянск - Краснодон - Москва в 1959 году.

2006-02-05T06:57:00.000-08:00

Летом 1959 года для школьников была организована большая туристическая поездка по маршруту Ленинград – Брянск – Краснодон – Москва. Она стоила денег, и не все родители могли себе такое позволить. Помню, что моя мама и София Сергеевна, мама Володи Зарубайло, долго советовались, прежде чем купить нам эту путёвку. Тогда я закончил 5-й класс школы, мне было 13 лет. Одним из условий оплаты поездки была работа по уборке во время ремонта 409-й школы г.Пушкина. Мы действительно там работали, мыли полы, выносили мусор. В те времена дети редко куда ездили, и помню, как многие нам завидовали, что мы отправляемся в такое дальнее путешествие. Кроме Володи Зарубайло, в группе были Боря Кислюк, Мадлен Кононова.

Ленинград. Московский вокзал

Отъезд был 2 июля (1959) в 8.30 утра с Московского вокзала Ленинграда, поезд №21 Ленинград – Кисловодск. Меня провожала мама, мы доехали до метро «Площадь Восстания» и оттуда прошли до Московского вокзала. Всё было необычно, это первый раз мы ехали без родителей поездом дальнего следования. Эта ситуация меня настолько увлекла, что в ответственный момент отправления поезда я даже забыл о стоявшей у окна вагона маме (чего до сих пор не могу себе простить…). С нами были несколько сопровождающих, медсестра.

2 июля 1959. В поезде. Погода средняя, облака, проехали полосу дождя. В 11 час. была Малая Вишера. Скоро Бологое. Кушаю сгущенное молоко. На банке написано pilnpiens ar cukuru.

Брянск. Железнодорожный вокзал.

3 июля 1959. Сегодня в 5 часов утра приехали в Брянск. Погода плохая, идёт проливной дождь. Когда у вокзала ждали автобус, был сильный гром. Наконец, автобус пришёл и мы поехали. Затем ещё прошли и сели на другой автобус, потом ещё шли, увязая в грязи. Наконец добрались до турбазы. Там отдыхали, очень баловались. В 9 часов [утра] собрались варить «обед», к 12 часам сварили пшённую кашу, подгорелую.
Брянск. Центр города.

Из письма домой, 3 июля 59: Здравствуй мамочка! Сегодня прибыли в Брянск. Ехали очень весело. Все очень много кушали. Я три раза завтракал и два раза обедал. Володе [Зарубайло] стало дурно, его тошнило и у него была рвота. Я тоже объелся. В 5 часов утра приехали в Брянск. Шёл сильный дождь с грозой. Брянск – город небольшой. Только в центре красивые и большие дома, а на окраине грязно. Мы еле добрались до турбазы. Сейчас лежу и пишу письмо. Жоржик. Завтра утром уезжаем в Навлю.
Брянск. Турбаза.

Потом нам предстояло пойти в краеведческий музей. В музее было скучно и нудно, потому что рассказывали про войну и революцию. Мы очень устали, никто не слушал экскурсовода. Все искали место, чтобы посидеть. Затем тот же экскурсовод повёл нас по городу. Мы взобрались на гору, откуда открывалась панорама Брянска и его окрестностей. Видна река Десна, на которой стоит г.Брянск. Возвратились на Турбазу. Дорогой по оврагам собирали землянику. Затем, в 3 часа, был обед №2. или «ужин» (всё перепуталось). Была лапша с тушёнкой и чай. Всё очень вкусно. После «обеда» ходили по оврагам, сталкивали глыбы. Сейчас я дежурю, сижу на кровати и пишу.

Брянск. Вид города.
Город Брянск мне не понравился. Очень разбросанный и расположен буквой «С». Расстояние от центра до окраин огромное. Здания некрасивые. Плёнки (фото) не достал.

5 июля 1959 г., понедельник. Вчера, 4/VII, в 3-29 выехали в село Навля. Примерно в 5 часов туда приехали. Сели в садике и ждали, пока Виктор Иванович заботился о помещении, кушали ягоды – землянику, чернику, клубнику, которые купили на базарчике. Помещение досталось хорошее, с кухней, радио и со всеми удобствами. Вечером ужинали. Была гроза, беспрерывно сверкали молнии, лил дождь. Плёнки (фото) не достал ни в Брянске, ни в Навле. Навля – село хорошее. Здесь много магазинов, клуб, дом культуры и т.д. Также имеется речка (Навля), на которую мы собираемся пойти. Сегодня мы весь день отдыхаем. Я проснулся в 8 часов. Все пошли на зарядку. Скоро будет завтрак. Очень интересно и весело, по вечерам рассказываем разные истории и анекдоты. Завтра или послезатвра выедем в лес, до леса 20 км, мы это расстояние проедем на машине. По лесу, через глушь, не пойдём, а только по тропинкам. Я истратил 9 рублей, осталось 25.

7 июля 1959 г. Навля. Затем был завтрак. После завтрака валялись на кровати, читали, играли в «кинематограф». В 3 часа был обед. После обеда ходили к «партизанам». Когда вернулись, баловались, бегали на дворе. Была гроза сильная, но я заснул.
Брянские леса.

8 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и тётя Варя! Во вторник мы поехали в лес. До села Пролысово (30-35 км) мы ехали на машине, в кузове. Машина два раза застревала в грязи. В селе переночевали. На следующий день пошли в сам лес. Сначала шли с проводником (по партизанским местам), а дальше без него. Пройдя километров 20, прибыли в какой-то хутор, домов 10-12. В ста метрах, в палатках, переночевали. Утром сделали завтрак и сварили варенье из земляники. Здесь её много. Дальше пойдем в другое село, а затем вернемся в Навлю (10 июля). Оттуда поедем в Харьков, там пересадка. Напишу письмо из Навли. До свидания. Жоржик.

8 июля 1959. Приехали в село Зелепуговки. Село хорошее, но погода неважная, моросит дождь. (…) Потом я заснул. Когда проснулся, была сильная гроза. Собирались идти пешком (18 км), но не пошли из-за плохой погоды. Ехали на машине. Вернулись в Навлю. В Навле очень хорошо, как дома.

Место в лесу. Брянская обл.
Однажды в походе по Брянским лесам мы заночевали в лесу в палатках, расставленных на поляне. С вечера собрали много земляники и стали варить из нее варенье. К сожалению, это варенье оказалось горьковатыми и не очень вкусным (но его съели). На следующее утро мы с Володей Зарубайло были назначены дежурными, поднялись очень рано, когда все ещё спали, и готовили хворост для костра. В этот момент к нам забрела лошадь, приблизилась к разложенным продуктам, к маслу. Кажется, она всё-таки ничего не слизала своим языком, хотя могла. Мы, городские жители, не знали, как реагировать на лошадь и что делать в таком случае…

9 июля 1959. Долго спали, до 11 часов. Сегодня погода хорошая, солнечно. Пошли на речку Навля. Я всё, что было грязное, постирал и сам окунулся. Вернувшись, сушил бельё и собирал рюкзак. Пошли на вокзал. Проезд отправлялся в 7 час. вечера - Брянск – Дебальцево, вагон общий. Я занял боковое место с Борей Кислюком. Стоя у окна, он воскликнул: «Прощай, Брянщина!» Уже темно. Скоро будет станция Льгов. Харьков будет в 9 часов утра.

Харьков. Вокзал.

10 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и тётя Варя! Итак, я в Краснодоне. В Харьков мы приехали в 9 утра. Мы прогулялись по городу, посидели в сквере. Харьков – большой и красивый город, много зелени. В 3.15 дня сели на поезд Харьков – Сталинград. Вагон общий, было тесно и душно. В 2.26 ночи прибыли на какую-то станцию, что в 5 км от Краснодона. До города добирались автобусом. Помещение нам дали хорошее, в школе. Ходили кушать в столовую. Были в бане. Сегодня посетили музей «Молодая гвардия». Погода хорошая, очень тепло. Сам город красивый. Напиши мне письмо по данному адресу. Как здоровье бабушки? Как тётя Варя? Сварили ли вы варенье? Я очень соскучился по дому, по [иностранным] языкам. Очень весело. В столовой и в поезде смеёмся до потери сознания. Получил от тёти письмо. Скоро будем осматривать шахту. Напиши письмо примерно до 18-20 июля. А в Москву вышли рублей 10 – 15. Здесь много фруктов. Дорогой купили ведро яблок, покупали также жёлтую черешню. До свидания. Ж.
Краснодон. Дом культуры.

17 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, тётя Варя и бабушка! Мама, получил твоё письмо и 10 рублей. 15/VII мы ездили на Северский Донец. Ночевали в лагере. Там мне очень понравилось, купались в речке. Хорошо кормили. 16/VII в 5 часов вернулись обратно (в Краснодон). Ужин варили сами, был компот. Денег в общей кассе осталось очень мало, и поэтому даже хотели не ехать в Москву. Спать в Москве будем в школе на полу, так как путёвка в турбазу стоит 210 рубл. Мне лучше спать у Марии Ильиничны. В Москву выезжаем 21 июля. В Краснодоне очень жарко и пыльно, температура 35 градусов в тени. Пусть бабушка поскорее выздоравливает. Как нога тёти Вари? Напиши в Москву письмо. Соскучился по дому. Жоржик.

Река Северский Донец.

20 июля 1959. 21-гро уезжаем в Москву, билеты куплены. У всех отравление. У одного мальчика [Лёша Печорин, 1947-2003] был обморок, его увезли в больницу. У меня тоже ночью очень болел живот. Это из-за рагу в столовой. Находимся на диете. Как бабушка, вышла ли она из больницы? Погода здесь жаркая, но жара переносится легко. Напишите мне письмо на Москву. Сейчас лежу и отдыхаю. Ходили в поликлинику. До свидания. Ж.

Краснодон. Шахты.
(На самом деле Краснодон был захолустным промышленным городком в Донбассе – с пыльными улицами, некрасивыми советскими строениями, там и сям видневшимися шахтами и терриконовыми пирамидами. Музей «Молодой гвардии» и встречи с какими-то участниками войны меня и никого нисколько не интересовали. Что было увлекательным, так это само дальнее путешествие, первое без родителей. Помню, что тогда я сдружился с Витей Ченцовым. Вместе с ним мы не раз ходили пешком далеко, на окраину города, на городское озеро. Вроде бы там загорали и купались, но точно вспомнить не могу.)
Москва. Павелецкий вокзал.

24 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и тётя Варя! В Москву мы выехали из Краснодона на машине, доехали до Луганска (50 км), раньше – Ворошиловград. Затем доехали до ст. Дебальцево (22.10). Все заняли свои плацкарты. В дороге покупали фрукты – яблоки, вишни, абрикосы. Следующий день ехали, а 23 июля в 5 часов утра прибыли на Павелецкий вокзал. Там сидели до 13 часов. Я позвонил тёте Ире. Под помещение дали Дом пионеров. В этот же день, в 17 часов, поехали на ВДНХ (ВСХВ). Часть осмотрели. Потом за мною приехала Мария Ильинична. Дома у них поужинали, и я выспался. На следующий день, сегодня, 24 июля, в 11 час., были на автобусной экскурсии по городу. Осмотрели Кремль, Красную площадь, Мавзолей [Ленин + Сталин], МГУ. Были на Ленинских горах. Мне очень понравилось. Вечером отправились домой. Сейчас поужинал и пишу письмо. Мы решили, что я останусь после 27 июля еще дней на 6-7. 3-го августа приедет тётя Майя. Как бабушка? Выписалась ли она из больницы? Кончился ли у тебя отпуск? Вышли мне ещё немножко денег (если они у тебя есть) на марки и на мороженое. Погода хорошая. Привет тёте Варе. До свидания. Жоржик.

(Помню, что на ВДНХ нам встретились настоящие французы. Что-то мы выпрашивали у них – не помню, какие-то сувениры. К ним подошла знавшая французский язык Мадлен Кононова, спросила у них сувенир. Француз, улыбаясь, отвечал: «je n’ai pas, no, je n’ai pas» (у меня нет). За марками я ездил на ул. Кузнецкий мост, №22.)

Москва. Проспект Горького. 50-е годы.

В Ленинград я возвратился один, без нашей группы, 28 июля 1959 года.

После похода. Август 1959 г.
Здравствуйте, дорогие тётя и Женя!
Как вы живёте? Я приехал из похода 28/VII. В Москве были в планетарии, на ВСХВ, в зоопарке, в мавзолее. В общем, было очень интересно. Когда приехал, то заболел ангиной. Операцию [гланды] будем делать перед школой - в Ленинграде, в Педиатрическом интитуте. Сейчас я хожу на анализы, которые для этого нужны. Наташа уехала. Я с ней ездил в зоопарк.
С 4/VIII по 17/VIII я работал в ВИРе, гонял воробьев. Заработал 150 рублей. Поеду 21/VIII в Петергоф с Володей Зарубайло. Мама сейчас на бюллетене, потому что у нее был сильный насморк. До свидания. Жоржик.

Кишинев - Chişinău

2005-12-29T07:29:00.000-08:00

Стоительство Молдавского ЦК. Рядом
круглое деревянное строение кафе
"Дойна", где продавались соки и мороженое. 1955 г.
Когда в 50-х годах в Кишиневе, в самом центре, на главной площади Победы строилось здание ЦК Партии, оно было огорожено длинным забором, на котором были вывешены плакаты – этапы нашего социалистического пути. К 60-м годам – пуск новой троллейбусной линии, к 70-му – телевидение, далее еще что-то и еще, а вот на плакате о 2000-м годе было изображено нечто фантастическое: какие-то высокие «коммунистические» светлые здания, просветленные лица счастливых людей, а над ними – масса странных летательных аппаратов, в том числе индивидуальных… Нострадамусы были еще «те», всё оказалось не так! Сейчас Кишинев - столица независимого государства Молдова, данное здание – место заседания Парламента, площадь называется «Piata Adunarei Nationala».
Трамвай на ул. Фрунзе. 1955 г.

Весь город пересекала трамвайная линия №1– от вокзала и далее, по улице Фрунзе, до Скулянки. Я там провел очень много времени, и катаясь в трамваях, и наблюдая их снаружи. Кажется, я знал все их инвентарные номера. Трамвай медленно продвигался между одноэтажными домиками, ужасно гремел и дребезжал. Это был одноколейный путь, и на определенных расстояниях были разъезды, где один трамвай дожидался встречного. Однажды я уговорил проехаться в нем бабушку. Помню, как она была недовольна, осознав, в какую авантюру я ее втянул – в эту медленную езду с грохотом и скрежетом и стояниями на разъездах.

Наш сад в Пушкине.

2005-12-26T07:08:00.000-08:00

Наш домик, рядом яблона антоновка. 2005 г.

После войны, в начале 50-х, советское государство, не справившись с обеспечением людей продуктами питания, стало создавать коллективные сады. До этого были лишь огороды. У нас тоже был огород под картошку - на поле около Пушкинского Механического завода. Весной 52-го сотрудникам ВИРа предоставили участки в коллективном саду за железной дорогой, недалеко от ж/д вокзала. С тех у нас появился "наш сад", небольшой участок в две сотки. Помню, как мы, дети, помогали сажать первые кусты смородины. Тогда же посадили яблоню, которая и сейчас обильно плодоносит. Появилось место, куда можно было пойти. Поначалу сад имел большое экономическое значение. Выращивали смородину, малину, крыжовник, также клубнику, каждый год варили варенье и делали его запасы на всю зиму. Банки с вареньем закрывали бумажной крышкой, на которой бабушка аккуратно надписывала название. Долгое время в саду были дежурства, надо было 1-2 раза в сезон отдежурить ночью.
Мама у домика в саду, 1996 г.
Сначала в нашем саду была только скамейка. Потом, когда дом на Московском шоссе все покинули и его разрушили, то взяли часть досок и прочего материала от него и построили будку, весьма приличную. В строительстве и обустройстве очень помог Юрий Александрович Окатов, отец Бори Окатова. В домике можно было жить /имелось электричество/, и там оставались ночевать. Однажды, в начале 90-х, Зоя и Рита прожили там всё лето.

Теперь же, уже третий год подряд, сад возделывают Наташа Мартьянова, ее мама и Боря Тлустенко. Им там очень нравится. Иногда мы все там собираемся "на шашлыки".

Внутри домика, осень 2005 г. Многие вещи из нашей бывшей пушкинской квартиры - диван покупки 1972 года (на нем лежат яблоки), книжная полка, которую бабушка заказала вировскому плотнику в 1952 г. и многое другое.

Январский закат.

2005-12-24T04:28:00.000-08:00

Новый Год.

2005-12-24T04:14:00.000-08:00

Я не помню такого периода в своем детстве, когда бы я верил в Деда Мороза и его подарки. Как-то в нашей семье эта мифология не проходила, взрослые ее также не поддерживали. Была кукла Деда Мороза, которую обычно ставили под елку. Впоследствии его мешок якобы с подарками продырявили и разрезали ножницами. Там оказалась вата. Но елка, Новый год и всё с этим связанное очень волновали. Елку покупали прямо на улице у каких-то случайных людей, ёлочных базаров в то время не помню. Доставали где-то хранившийся "крест", на который ее устанавливали. Потом начиналось главное действо - украшение игрушками. Была самодельная гирлянда из электрических лампочек. Также свечи, бенгальские огни. Помню, как однажды перед Новым годом я рисовал буквы и цифры, а мама мне объясняла, что сейчас проходит 1949 год, после которого наступит 1950-й. Потом вздохнула и произнесла: "Ах, какой ужас, уже наступает 1950-й год!" Интересно, что те самые елочные игрушки из раннего детства, такие хрупкие, сохранились до сих пор, несмотря на многократные переезды и разные события. Так и хранятся в картонном ящике больше полувека.

В первые числа января для детей сотрудников ВИРа устраивалась ёлка в Главном здании пушкинского отделения, в большом зале бывшего особняка Великого Князя Бориса Владимировича, с каминами, зеркалами, деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. Это было по-настоящему красиво и даже сказочно! Детям раздавали подарки. Главное было обнаружить в подарочном пакете побольше сладостей - шоколадок и конфет. Там мы были всегда вместе с Володей Зарубайло и Славиком Волковым.

Дубовая аллея, дорога на Павловск.

2005-12-10T14:28:00.000-08:00

31 мая 1953 г. Пушкин. Нижний парк. Дубовая аллея. Дорога на Павловск. Утро.

Первая электричка 31 мая 1953 г.

2005-12-10T11:31:00.000-08:00

Наш дом в Пушкине был недалеко от железной дороги, и когда проходил тяжелый товарный поезд, то в доме было маленькое землетрясение. Железная дорога влекла нас, детей, к себе, как магнит. Мы знали все марки паровозов, все вагоны, сцепки вагонов, путевые знаки и всё прочее, что там имелось. Мы проводили часами в ожидании проходящих поездов, часто подкладывали на рельсы мелкие предметы - гвоздики, монетки. Дома, лежа в постели, я по звуку определял марку паровоза, тип железнодорожного состава и вагоны в нем. Мне кажется, что я знал все рельсовые стыки на участке вблизи дома.
Потом стали говорить, что у нас скоро появятся электрички. С особым волнением я ожидал этого события, следил за подготовительными работами, как устанавливали контактный провод и удерживающие его столбы. В воскресенье 31 мая 1953 года было торжественное открытие электрифицированного участка Ленинград - Павловск. Мы все с родителями отправились пешком в Павловск - через Нижний парк. На вокзале в Павловске было празднично, много народа. У перона стояла электричка. Надо же, электричка - без паровоза! (Добавление от Жени: Я помню, как развеселил всех, когда, увидев впервые электричку, объявил, что это поезд, у которого два переда и нет зада). Помню, что нам купили мороженое. Мы все сели в новые вагончики и доехали до Пушкина. Это три километра пути.

Билет на электричку, на картонке.

В прежние времена безбилетный проезд был настоящим ЧП. Если в электричке кто-нибудь оказывался без билета, то его штрафовали. Долго стоял контролер, взымал штраф, выписывал квитанцию. Люди в вагоне поворачивались в ту сторону, некоторые тыкали рядом сидящим знакомым в бок - мол, смотри, там кто-то без билета едет. А если у безбилетника не было денег на штраф, то его вели через вагоны вперед состава, там на конечной станции высаживали, вели эскортом по платформе (сам видел) в линейное отделение милиции на вокзале. За подобное нарушение сообщали по месту работы.

Притягательная сила железной дороги.

2005-12-08T11:43:00.000-08:00

Паровоз П-36

На самом деле этот эффектный паровоз П-36 в паровозную эру было не так-то просто увидеть. Для этого надо было отправиться на Московский вокзал, куда прибывали скорые и курьерские поезда. Или же поехать в Колпино, к московской дороге, и там долго ждать, пока не пронесется такой шикарный локомотив. Несколько раз нам повезло. И сколько же потом обсуждали увиденное!

Дизель на Московском вокзале Ленинграда, 1959 г.
Запредельной мечтой было увидеть дизельный поезд. Это было вообще что-то загадочное (без паровоза!), о "дизеле" и о его якобы большой скорости рассказывали много небылиц. Помню разговоры тёток, что "в дизеле от скорости так трясёт, что люди всю ночь не спят и держатся за стенку. А последний вагон вообще слетает с рельсов и несется не прикасаясь к ним". Считалось престижным приехать из Москвы в Ленинград на "дизеле".

На лошадях.

2005-12-07T07:06:00.000-08:00

До конца 50-х годов в городах пользовались гужевым транспортом, правда, как вспомогательным средством для перевозки багажа и прочих грузов. Поначалу это были примитивные телеги с металлическими ободами на колесах, которые, катясь по мостовой, ужасно грохотали. Со временем появились повозки с резиновыми покрышками на колесах.
А зимой - сани. Гужевым транспортом часто пользовались, чтобы, например, доставить домой купленную в магазине мебель. Помню специальный дорожный знак, запрещающий проезд гужевого транспорта. Были конюхи. Вероятно, на лошадях ездили бы больше, если б не маниакальная борьба советской власти с частником и домашними животными - с лошадьми, коровами, свиньями, курами и пр.

Tallinn. 1963. "Я хочу здесь жить".

2005-12-05T08:58:00.000-08:00

До этого я уже много раз слышал о необыкновенном городе Таллине, что там всё "как за границей", что еще не так давно Эстония была независимым государством, что "там не везде и по-русски надписи имеются". В июле 1963 г. я первый раз отправился в Таллин - автостопом. С дорогой мне повезло: сразу у Красного Села попалась машина с эстонским шофером, идущая до Таллина. Переехали границу на мосту через Нарву, и на самом мосту было писано "Eesti NSV". По дороге шофер мне рассказывал, какие ожесточенные бои шли в районе Кохтла-Ярве с советскими войсками (надо же, с советскими воевали - подумал я). Шофер высадил меня на окраине Таллина, кажется, это место называлось Ленинградское шоссе. Там ходил гэдээровский узкоколейный травмай, на котором я и добрался до центра. Конечно, город меня потряс. Это было нечто совсем другое, чем то, к чему привык наш глаз в России. Совсем иная стилистика. Люди разговаривают на другом языке... Надписи латинским шрифтом. Фантастика! В то время это было так необычно! Такое впечатление, что там и советской власти не было, вернее, что она была сильно замаскированной, потому что ее не хотели. Была вторая половина дня, и мне пришлось заранее позаботиться о ночлеге. В гостиницах мест не оказалось, я их обошел, но, к счастью, я нашел место для ночевки на вокзале, в комнате транзитных пассажиров (за 1 рубль). У меня с собой было рублей 10, что ли. Кажется, в тот вечер я посидел в Vana Toomas'e. Заходил также в кафе Gloria. Это кафе Gloria - в стене - произвело на меня неизгладимое впечатление. Утром пробежался через Старый город, съездил трамваем в парк Кадриорг, подошел к морю и потрогал воду рукой. А главное - накупил сигарет с фильтром, как бы иностранных (у нас еще не было сигарет с фильтром)! Мы их потом торжественно раскуривали. Подумал: я сюда обязательно вернусь, я хочу здесь жить, я тут устроюсь, выучу эстонский язык, забуду русский и останусь навсегда.

Таллинский трамвай.

Кое-какие фотографии Таллина 60-х годов здесь.

Советский город. Начало 50-х.

2005-12-04T09:02:00.000-08:00

Автомобиль "Победа". Начало 50-х.
Когда Ленинграде на улице останавливалась иностранная машина, даже чешская "Шкода", то вокруг нее начинала собираться большая толпа. В конце концов появлялся милиционер и требовал разойтись. Люди всё равно не расходились, стояли, рассматривали. Ну а финский туристический автобус вообще казался космичеческим аппаратом, прибывшим из другого мира. Так было вплоть до Перестройки, когда "иномарки" стали появляться в большом количестве.

Газеты, кино...

2005-11-30T09:39:00.000-08:00

Лолита Торрес

Везде, куда ни глянь, была тоскливая советская власть. Выходили советские газеты, желтоватые по цвету, с отвратительным качеством печати. В них были фотографии с сильно подретушированным физиономиями доярок и трактористов, пустыми текстами, которые никто не читал, проклятия в адрес врагов советского строя. Был еще печатавшийся на плохой бумаге с опилками "Блокнот агитатора", на задней обложке которого значилось "бесплатно". Советское кино было таким же тусклым, как и газеты. Наскучили бесконечные фильмы про войну, советскому кинематографу так и не удалось "раскрутить" именно советский героизм, т.к. "наши" герои были малопривлекательны и не могли создать притягательные образы для подражания. Кино было дешевое, и туда часто шли от нечего делать, "мотая уроки". Но как только становилось ясно, что фильм будет о чем-то производственно-советском, то народ начинал массово выходить из зала, хлопая сидениями кресел. Всё советское было непрестижным. Зато валом валили на любые заграничные фильмы. В середине 50-х годов был "индийский период", это фильмы с Раджем Капуром ("Господин 420" и др.). Тогда же было сильное увлечение аргентинскими музыкальными фильмами с Лолитой Торрес ("Возраст любви"). В конце 50-х этот китч вытеснили настоящие фильмы - французские и итальянские.

Радж Капур

Дети нашли деньги.

2005-11-29T09:46:00.000-08:00

Однажды мы с Володей нашли деньги, довольно много денег по тем временам. Это было в году 1956-м. Была весна, мы гуляли где-то около Москвоского шоссе, и вдруг на тротуаре, в том месте, где ходило мало народа, в грязных сухих ветках и листьях мы увидели валяющиеся там смятые денежные купюры. В детстве почти все переживают период жизни, когда мечтают именно о таком случае - "найти бы деньги!" Мы отошли в укромное место и пересчитали их - там было 140 рублей старыми, по-новому это было 14 рублей). Сразу же стали обсуждать, как и на что можно потратить такую сумму. Деньги спрятали на чердаке, кодовое название для всего этого дела было "ноль сорок один". Ну конечно же тратить надо было на игрушки! Свершилась детская мечта, можно прийти в отдел игрушек и покупать там что угодно. В магазин побежали не сразу, а через некоторое время. Хотелось продлить это приятное ощущение, что ты "не просто так", как все дети, а есть, имеется, хранится некоторая приличная сумма, которую можно потратить на разные вещи по собственому желанию. Ясное дело, стали покупать игрушки. Приходим в магазин, рассматриваем то, что выставлено на витрине, советуемся, идем в кассу, оплачиваем, берем игрушку, несем домой, играем. Из игрушек, которые успели купить, помню только: "багажную вокзальную электрокару" с грузчиком, заводную, весьма мощную. На нее клали разные грузы и смотрели, как она их вытягивает. Также заводную моторную лодку с веслами (и гребцом в ней). Ее пускали по канаве, что вдоль Московского шоссе. Кажется, это было всё. Потом родители заметили, что откуда-то появляются игрушки, это стало подозрительно. Одним словом, Володю раскололи, он признался и рассказал, что деньги эти найденные на улице. Потом это пришлось подтвердить и мне. Деньги отдали родителям, они их поделили поровну. Помню: "очень кстати эти деньги, как раз надо заплатить за музыкальную школу..."

В 1961 г. была деноминация в десять раз меньше, появились "новые" деньги.

5 марта 1953 г.

2005-11-23T09:01:00.000-08:00

Так получилось, что мы родились в СССР, где власть захватила чернь, устроившая массовый террор и большие разрушения. Страной управляли вурдалаки и упыри. Когда мы были маленькие, то еще по ночам разъезжали черные машины, забирали людей, отправляли их в ГУЛАГ или расстреливали. Везде висели портреты главного вурдалака, и в детском саду воспитательница нам рассказывала, насколько "ему дорога каждая капелька нашей крови" (sic!). Потом, через некоторое время, вдруг по репродуктору стали часто выступать и трагическим голосом зачитывать важные правительственные сообщения. В такие моменты взрослые застывали, шикали на детей, чтобы те не мешали слушать. Зачитывались медицинские бюллетени. И надо же было такому случиться, что главный вурдалак заболел ("дыхание Чейн-Стокса"), а потом издох. Об этом скоро сообщил диктор Левитан. Помню, как некоторые взрослые возмущались, что в тот день 5-го марта 1953 года далеко не все соблюдали траур. "Некоторые ходили и громко смеялись, как ни в чем не бывало". Еще запомнилось: "некоторые вели себя вызывающе". Однако всенародная любовь крайне неустойчивое явление, и как-то очень-очень скоро о "гуталинщике" стали забывать, портреты его убирать, а имя не упоминать. "Теперь у нас будет Маленков" - сказал кто-то. Потом сообщили, что Берия шпион. Потом Хрущев разоблачал "культ личности". В какой-то из первых дней зачитывания материалов ХХ съезда, в школе, на переменке, кто-то из учеников побежал по коридору с громкими криками "Сталин шпион!" После этого директор школы созвал всех на собрание и разъяснил, что нет, он не шпион, а только допускал "нарушения социалистической законности". В их брехливых писаниях это так и значилось - "некоторые имевшие место и впоследствии осужденные партией нарушения социалистической законности". В 1957 г. когда нас возили в Москву и водили в мавзолей, сын сапожника там еще лежал. Потом его выкинули. А лысый черт там до сих пор.

[Несколько слов от Жени: Я был младше на два с половиной года и помню этот день смутно. Помню, что бабушка, у которой в 37-ом году безвозвратно арестовали мужа, плакала, собирая меня в детский сад. Что было в этих слезах? Много лет спустя мама уверяла меня, что бабушка плакала из-за горя, причиненного Сталиным нашей семье. Не уверен. Еще помню, что в то утро в детском саду дети спорили о том, чьи родители плакали сильнее.]

Мой письменный стол, 1983 г.

2005-11-18T11:19:00.000-08:00

Колоничка

2005-11-18T07:30:00.000-08:00

"Колоничка" - это от "Колонистского пруда". Пруд этот был создан немецкими колонистами, проживавшими рядом в Фридентальской колонии. Из справочника Вильчковского 1913 г.: "Колония эта называется «Фриденталь» и была населена в период времени 1816—1825 годов переселенцами из герцогства Бергского. Колонисты были устроены в 7 домах, возведенных на счет казны, и первоначально занимались огородничеством, на отведенных при каждом доме земельных участках, а также приготовлением шелковых, бумажных, шерстяных и льняных изделий, особенно лент и тесемок... "
Колоничка со стороны Московских ворот. Осень 1975.

Колоничка. Осень 1970. Этой сосны уже нет.

Задолго до нас. 1910 г.

2005-11-18T07:17:00.000-08:00

Колонистский пруд (будущая "Колоничка") и усадьба Великого князя Бориса (будущее "Главное здание ВИРа").

Московские ворота.

2005-11-18T07:10:00.000-08:00

Мама на Московском шоссе. Вдали Московские ворота. Поздняя осень 1983 г.

Фридентальские (Московские) ворота, начало ХХ века.

"Дикая"

2005-11-17T06:24:00.000-08:00

Эта кошка увековечилась. Ее давно нет, а фотография существует.

Еще кошки.

2005-11-17T05:44:00.000-08:00

Женя с кошкой, 60-е.

Я с кошкой и Томой Лаговской. 1970.

Я, Женя и Зоя, во дворе дома.

Кошки.

2005-11-17T05:37:00.000-08:00

The Tea House.

2005-11-14T00:33:00.000-08:00

"Чайный домик" - это был такой павильончик в вировском парке. Его давно нет, сгорел. Я думал, что уже и фотографии нигде нет, исчез бесследно, но, к счастью, таковая нашлась у Володи Зарубайло. "Чайный домик" был построен в начале ХХ века в этом English Village Великого князя Бориса Владимировича, построен, как и все другие здания, в английском стиле английскими рабочими английской фирмой Maple. Перед его фасадом было много цветов, позади - вировское поле, а дальше - железная дорога. Он был уютный, с верандой. Внутри три комнаты с деревянными декоративными потолками. Почему-то перегородки между комнатами были не до самого потолка, там оставался зазор сантиметров 30, и можно было слышать разговоры соседей. Были большие окна, разделенные на много мелких квадратов - как в Англии. Старые медные ручки на дверях. Мы там жили целое лето 1952 года, когда наш дом ремонтировался. Тогда все жильцы нашего дома на Московском шоссе 33 переехали прямо в вировский парк. Володя Зарубайло тоже там был, но они жили в "Главном здании". Мы все там гуляли с утра до вечера, и осталось ощущение длинного солнечного лета.

В "Чайном домике" мы часто бывали уже со школьными друзьями - осенью 1964 г. Он был тогда заколочен, но мы умудрялись влазить в него через маленькое окошко. В комнате была печка, ее топили и подолгу перед ней сидели и разговаривали о политике. (Помню, что одной из тем было снятие Хрущева.) Еще запомнилось, что в домике был какой-то приятный запах дерева, старых обоев и разного хлама.

Однажды поздней осенью 1970 года я шел по улице и увидел огромное зарево пожара. Все бежали в сторону ВИРа, понаехали пожарные машины. Это горел "Чайный домик". Сухое деревянное строение и не тушили, только поливали деревья рядом. Очень долго на этом месте оставался след пожарища, стояли обгорелые деревья, а теперь - и этого нет. Только в зарослях травы можно отыскать куски каменного фундамента, вот и всё.

Крыша нашего дома, где загорали.

2005-11-01T02:31:00.000-08:00

Брали с собой одеяло и на этой площадочке загорали.

Музыка, которую мы слушали.

2005-10-30T00:30:00.000-07:00

Наш радиоприемник "Восток-57".

Долгое время дома была просто «трансляция», т.е. динамик от городской радиосети. Это было единственной связью с внешним миром и источником информации. В году 1959-м, когда мне было 13 лет, у нас дома появился радиоприемник, вернее радиола. Тогда это было дорогим приобретением. Помню, что мама купила наш «Восток-57» в кредит. Мы привезли приёмник домой и сразу же купили несколько пластинок. Была серия «Ритмы зарубежной эстрады», там преобладали французские и итальянские песенки, из англоязычных песен вспоминается только Sixteen tons. Но теперь можно было слушать также зарубежные радиостанции, весь эфир был заполнен музыкой, что очень привлекало.

В школе на вечеринке в 8 классе танцевали танго. Из исполнителей помню только Рашида Бейбутова. В советской прессе клеймили тех, кто увлекается западной музыкой, рисовали на них карикатуры – тогда же проходила кампания против «стиляг», т.е. западных модников, носивших узкие брюки, обувь на высокой подошве, прическу «кок» и слушавших буги-вуги. Хотя у нас в школе обзывали стилягами тех, кто носил узкие брюки или обувь на высокой подошве, мы всё же по возрасту не подпадали под эту кампанию. На более взрослых стиляг обрушивался весь шквал критики и даже репрессивных мер – по городу ходили дружинники и прямо на улице распарывали узкие брючины.

Bill Haley (1925-1981).

Началом нашей эпохи был рок-н-ролл и твист. Первые магнитофонные записи у нас появились в 1962 г., это были Билл Хели, Чаби Чеккер и Джонни Халидей. Почему-то было довольно много французского рока в исполнении последнего, причем на французском языке. Тогда же многие мои сверстники записывали русскими буквами слова этих рок-н-роллов и твистов (неправильно записывали), переписывали их друг у друга, заучивали, потом «исполняли» - на улице, по дороге в школу или в классе, отстукивая ритм ладонью по столу. В 1963-м у нас дома появилась первая самодельная пластинка с рок-н-роллами, там был “Rock Around the Clock” Била Хели и “Reconsider Baby” Элвиса Пресли. Естественно, эту музыку нельзя было включать при взрослых, она у них вызывала сильное раздражение. Почему-то считалось, что рок-н-ролл связан с чем-то низменным, с нравственным разложением и упадком. В противовес к нему предлагалась советская эстрада, крайне бездарная и бесполая. Мы все ее дружно ненавидели и смеялись над жалкими попытками создать что-то свое современное советское – вроде некоторых песенок Муслима Магомаева.

Конечно же рок-н-ролл был для нас протестом против тоскливой советской стилистики, против многочисленных запретов и табу, против не понимавших и вечно нас ругавших взрослых. Однажды – это было в 1963-м году – мы с друзьями шли в Ленинграде по улице, около Пяти углов, и вдруг из окна дома с верхнего этажа на полную громкость и на целый квартал загремел Rock Around The Clock (тогда было принято выставлять проигрыватели в окно). Это нас взбудоражило: надо же, как здорово! Где-то здесь в доме наши люди, наши единомышленники!

Магнитофонная приставка "Нота".

Магнитофоны тогда были дорогие, и их брали в пункте проката. На сутки это стоило один рубль, на месяц – 12. Дефицитом была магнитофонная пленка. Но мы нашли выход: покупали пленки с записями советской эстрады и использовали их для своих записей. Никому никогда в голову не пришло проверить, чтО там была за эстрада. Для склеивания часто рвавшейся магнитофонной пленки пользовались "жидкостью для снятия лака для ногтей". Примерно в том же 1963 году мы догадались, что можно записывать музыку с радиоприемника. Из эпохи до Биттлз помню хорошо лишь “Only You” (The Platters). Со временем мы узнали расписание музыкальных передач разных радиостанций, и наша коллекция записей стала пополняться. Особенно часто записывали с венгерской службы радио «Свобода», которую не глушили. Там каждый день с повторами передавали 50-минутную программу со всеми музыкальными новинками - т.наз. “A bil után a rendez-vous” (послеобеденное рандеву). Первую вещь Биттлз я услышал в начале 1964 года, это был “Twist and Shout”. Вещь эта не произвела на меня особого впечатления, но о Биттлз уже знали, о них говорили. Наконец мне удалось записать целый их концерт. Это был май 1964 года. На следующий день, весь возбужденный, я срочно пригласил домой своих друзей, и мы стали слушать записанное. Надо сказать, что для того времени песни Биттлз казались весьма необычными, странными, они были в диковинку, далеко не сразу удавалось запомнить их мелодию, заучить. Тогда же началась великая эпоха Big Beat’a, стали появляться многочисленные группы и исполнители, чуть ли не каждую неделю новые песни, которыми «болели». В том же году со своими шедеврами появились Роллинг Стоунз (It’s All Over Now) и The Animals (“The House of The Rising Sun”), The Searchers, The Supremes (“Baby Love”) и много-много других.

Приемник "Восток-57" и магнитофон "Днiпро" у нас дома. 1984 год.

Хит-парад за 1966 год:

The Animals - Don't Bring me Down
The Beach boys - Barbara Ann; Sloop John B; God Only Knows;Good Vibrations
The Beatles - Yellow Submarine/Eleanor Rigby; Paperback Writer
Cliff Bennett and the Rebel Rousers - Got to Get you into my Life
Los Bravos - Black Is Black
Cher - Bang Bang
Donovan - Sunshine Superman
Chris Farlowe - Out Of Time
Hermans Hermits -A Must To Avoid; No Milk Today
Tom Jones - The Green Green Grass Of Home
The Mamas and Papas - Monday Monday; California Dreamin'
The Rolling Stones - 19th Nervous Breakdown; Paint It Black;Have You Seen Your mother Baby Standing in The shadows

Наша комната, печка, холодильник.

2005-10-26T00:44:00.000-07:00

Наша комната. 1982 г.

2005-10-25T00:18:00.000-07:00

Стасовский домик

2005-10-25T00:13:00.000-07:00

Дом 27 по Московскому шоссе, напротив нашего.

Сараи, дрова.

2005-10-20T02:28:00.000-07:00

Во дворе были деревянные сараи, в которых лежали заготовленные на всю зиму дрова. Дрова покупали осенью на дровяном складе, потом их пилили, рубили и складывали в поленницы. Некоторые держали в сараях свиней и кур.

Мы занимали две комнаты на втором этаже довольно большого деревянного дома старой постройки. Комнаты были смежные и отапливались железной печкой высотой до самого потолка. Как и положено такой печке, ее передняя часть с дверцей топки для дров находилась в первой комнате, а спина выходила во вторую, что и видно на фотографии. Зимы в те годы - 70-е - были долгими и суровыми, температура минус 30 была не редкость (помню, студентом я отморозил себе нос за 10 минут бега от вокзала до дома при -35). Печку надо было топить дровами, которые хранились в довольно ветхом деревянном сарае во дворе. Покупать же дрова нужно было на специальном дровяном складе за городом, желательно на всю зиму, хотя так не всегда получалось, и дрова заканчивались раньше, чем морозы, поэтому иногда приходилось докупать в конце зимы или даже начале весны. И хотя мы это проделывали раз пятнадцать, воспоминания об этой процедуре сохранились смутные: видно, память почему-то выталкивает их. Трудно сказать, почему. Процедура закупки дров была утомительна по нескольким причинам. На склад надо было отправляться рано утром, порой в темноте. Бывало, придешь, а дров нет, значит, придется повторить. Часто самим надо было где-то договаривать машину, чтобы привезти дрова домой. Иногда попадался самосвал, если машина была складская, но если ловился попутный грузовик, то дрова приходилось скидывать во дворе вручную.Лучше всего горели и больше всего давали тепла березовые дрова, и одна из главных задач заключалась в том, чтобы тебе погрузили побольше их, а не осины. Для этого нужно было сунуть трёшку главному грузчику и попросить посодействовать (а сколько стоила машина дров - не помню совсем). Но не все было так просто, потому что грузчик видел, кто его просит и что можно особенно не церемониться. Потому если главный был непорядочный человеком, то он мог трёшку взять, а погрузить все равно осину. Чаще же березы просто не было на складе и приходилось довольствоваться тем, что есть. Покупали и привозили мы, естественно, большие поленья, которые потом во дворе рубили на дрова. В сарае, куда наметало снега во все щели, дрова лежали сырые, и чтобы их можно было разжечь, лучше всего было принести их в дом заранее и сложить во второй комнате, где между стенкой и печкой был большой зазор, и их могло поместиться довольно много. Но все равно высохнуть они не успевали, на все первые попытки растопить их отвечали злобным шипением. Иногда приходилось поливать их керосином, закупавшимся специально для этой цели, что тоже не всегда гарантировало немедленный успех. Особенно мучительно это было, если возвращался из Ленинграда уже поздно, входил в простывшую комнату и начинал сраженье с печкой. Перед сном или среди ночи надо было убедиться, что все дрова прогорели и что дымоход можно закрыть («закрыть трубу»), чтобы печка не выстудилась быстро. Не помню никаких инцидентов с дымоходом в нашей жизни, хотя случай, когда люди угорали в домах с печками, были нередки. Когда я был школьником в Кишиневе, мой одноклассник по фамилии Снежинский так угорел во сне - слишком рано закрыл печку. (Женя Янушевич, 27 января 2006 г.)

Печка, дрова, кочерга, 16-килограммовая гиря, подпиравшая дверцу холодильника.

2005-10-20T00:00:00.000-07:00

Дом 31 по Московскому шоссе был всю жизнь напротив нас. Тоже построен в 80-х годах XIX века. Жильцы его давно умерли, а сам он снесен. Ничего не осталось, кроме этой фотографии.
Вид из нашего окна на вировское поле.

ВИР. Территория детства.

2005-10-19T00:04:00.000-07:00

Еще до того, как мы поселились в доме 33 по Московскому шоссе, нам пришлось жить полтора года - в 1946 и 1947 г.г. - в этом чудесном английском здании, усадьбе Великого князя Бориса Владимировича (построено в 1896 г.), где располагались пушкинские лаборатории ВИРа (Всесоюзного института растениеводства). В таком же английском стиле были все другие подсобные постройки "вировского парка" и сам парк.
Там-то мы все и гуляли в наши детские годы и даже позже. Там и сейчас красиво. Только почти все деревянные строения сгорели (и наш любимый "Чайный домик", в котором мы жили одно лето.)

Мы все в детстве.

2005-10-18T01:05:00.000-07:00

Дети пилили дерево. 1951 год.

2005-10-17T02:13:00.000-07:00

Женя, Жоржик, Володя и Славик. За этим занятием нас застал вировский фотограф. Дерево спилили, но потом из-за этого были какие-то неприятности, кто-то пожаловался родителям. Якобы все деревья были на учете.

Володя Зарубайло, Женя Янушевич и я 20 мая 2006 г. http://www.flickr.com/photos/43691752@N00/153206160/

Ora adevărului.

2005-10-17T01:07:00.000-07:00

Chişinău. Cascadă. 1955.

S-a întămplat aşa, că în anul 1955, am rămas în Chişinău, în luna septembrie şi am urmat şcoala nr 34. Cu toţii locuiam în comuna Boiucani, o suburbie a Chişinăului. Imi amintesc cum odată după terminarea orelor, nu m-am intors acasă că de obicei, şi m-am dus în parcul oraşului, la Cascadă, care era alături de Lacul comsomol; m-am plimbat pe acolo, mi-am cumpărat o îngheţată şi m-am asezat pe o bancă să privesc lumea care trece. În acel moment, mi-am simtit propria persoană şi am simtit căt eram de separat de ceilalţi. Am simtit că sunt singur şi că am o viaţă intreagă înaintea mea, şi că odată voi deveni adult şi că vor fi multe şi diverite întămplări în viitarea-mi viaţă şi poate unele foarte grele.

Sunt eu în Chişinău în anul 1955.

2005-10-17T00:49:00.000-07:00

Пасмурный зимний день на Московском шоссе.

Дорожка к дому зимой, 1983 г.

Наш почтовый ящик.

На Московском шоссе. 1970 г.

2005-10-11T01:21:00.000-07:00

188620 г. Пушкин, Московское шоссе, д. 33, кв. 3

2005-10-11T00:17:00.000-07:00

Первые два года - с 48 по 50-й - мы жили все вместе в одной комнате на первом этаже, потом нам предоставили две коматы на втором. Под конец, где-то в конце 70-х годов, все жильцы из дома выехали, и мы остались в нем одни, занимали его целиком. Вот было раздолье!

2005-10-11T00:10:00.000-07:00

Сначала мы все жили в этом деревянном доме №33 по Московскому шоссе в г.Пушкине, с 1948 по 1984 г., т.е. 36 лет. Если идти от Московских ворот, то дом наш был последний на правой стороне. Далее находилось ВИРовское поле и железная дорога. Дом был построен в 80-х годах XIX века, и в этой части Царского Села было много таких деревянных домов. Сейчас - их почти не осталось, как и нашего дома. Его развалили в 1984 г., сразу после моего отъезда во Францию.

Александр Радашкевич. ФОТОПОВЕСТЬ.

2005-10-10T10:51:00.000-07:00

В городе Пушкине, в Царском Селе, жили
кузены в любвях и печалях - Женя
и Жора, брюнет и шатен. Общество
знало: два шкодные Ж. Дом на Московском
шоссе, 33. Позже снесён. Только
рыжая яма. Узких рубашек, расклешённых
брюк больше не носят Жора и
Женя. Лондон-Париж: телефонных
счетов понасылавшие годы. Пачки
чудных фотографий; с колен
скатятся Жора и Женя. Песен
отпетых и там не поют, моль
пиджаки доедает в тесном шкафу
у какой-то из мам. Жора со мною
глотает вино. Павловских мостиков,
снежных аллей и аполлонов досталось
стене. И до светла египтяне в бистро
пивом его надувают. Женя и Жора:
матовых, глянцевых слившихся лиц
не усомнятся уж юные взгляды.

22.II.1987. Париж

С мамой. Пушкин, Екатерининский парк. 1950 г.

2005-10-09T09:37:00.000-07:00

George в 1983 г.

2005-10-05T02:51:00.000-07:00

Моя гостевая книга - здесь.